Мастер Соли и Костей - Кери Лейк

Может быть, поэтому его и называют Дьяволом.

Потому что безумие, которое дышит в этих стенах, столь же реально, как и мужчина, который его подпитывает.

ГЛАВА 24

Люциан

Пятнадцать лет назад.

Я нахожу утешение в темноте. В единственном месте, где они не могут меня видеть. На свету я обнажён, уязвим, незащищен, но здесь меня ничто не может коснуться. Я невидим. Безмолвный наблюдатель. Согнув колени к груди, я сижу в углу своей комнаты, глядя через окно на луну. Три недели назад я лежал, пристёгнутый к кровати, не имея ни малейшего понятия, день сейчас или ночь. Был лишь свет и тьма, и во тьме я находил покой.

То место, где я пробыл все эти недели, не было больницей. Место, куда моя мать выбросила меня, словно мешок старой, ненужной одежды, было фарсом. Ложью. Оно выглядело как больница. Пахло как больница. Было холодным и смердело страданием. Но под всей стерильной оболочкой и медицинским оборудованием скрывалось нечто зловещее и неправильное. Нечто, созданное для того, чтобы проникнуть мне в череп и перекроить синаптические связи в моей голове. Забрать то, что я научился воспринимать как захватывающее и волнующее, и превратить это в нечто, чего я боюсь. Во что-то, что я связываю с болью и отвращением. Паникой.

Единственная проблема в том, что ни один из так называемых врачей, пытавшихся меня вылечить, никогда по-настоящему не ходил по грани между жизнью и смертью. Если бы они ходили, они бы знали, что паника и страх там не существуют.

Жужжание насекомого щекочет мне ухо, и я отмахиваюсь. Оно пролетает снова, вибрирующий гул становится громче, и я вздрагиваю. Гул превращается в шипение. Непрерывное шипение мотыльков в их клетках. Такое громкое. Я ударяю ладонями по ушам, зажмуриваю глаза, пытаясь заглушить это.

Визг усиливается, превращаясь в крики. Они кричат. Высокий, пронзительный мучительный звук разрывает мои барабанные перепонки.

Я открываю рот, чтобы позвать на помощь, но не могу. Если я это сделаю, они решат, что мне снова плохо, и отправят меня обратно.

— Прекратите, — шепчу я. — Пожалуйста, прекратите.

Шипение утихает у меня в голове, когда я представляю, как чёрные мотыльки снова усаживаются в угол своих клеток. Я открываю глаза, ища их, уверенный, что они здесь, со мной, и дышу через нос, стараясь успокоить быстрое биение пульса. Ничего, кроме темноты — пока не щёлкает дверь, и свет из коридора не разрезает мою комнату.

Силуэт моего отца заполняет пространство, когда он стоит наполовину в дверях.

— Чувствуешь себя лучше?

Конечно нет. Со мной сделали такое, что никогда не покинет мою голову, всё это — часть грандиозного плана по перепрограммированию моего мозга. Чтобы заставить меня забыть Соланж и всё, чему она меня научила. Я не говорю этого отцу, лишь пожимаю плечами и киваю.

— Становится лучше.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Когда-то эти слова приводили меня в ужас, но теперь я онемел к подобным вещам. К словам. Сколько бы раз он ни наказывал и ни унижал меня, это не сравнится с болью, которая теперь стала постоянной частью моей жизни. Слоями плоти снаружи, которые я не позволяю проникнуть под кожу. Вместо этого я остаюсь анестезированным ко всему, и будто бы ничего и не происходило. Я следую за отцом к лифту, где он использует свой перстень как ключ, чтобы получить доступ к катакомбам. Мы подходим к двери той самой комнаты, куда он уже водил меня раньше, но, когда мы заходим внутрь, у меня скручивает живот от того, что там нас ждут двое мужчин.

Одного я никогда раньше не видел. Он лежит, пристёгнутый к креслу, похожему на стоматологическое, с повязкой на глазах, его тело раздетo до одних боксёров и носков. На вид ему под сорок или пятьдесят, если судить по седине в волосах.

Вид второго мужчины пускает дрожь по моему телу, и каждая мышца напрягается, когда отец подталкивает меня к доктору Фойгту.

— Я рассказывал тебе о нашем исследовании, Люциан. Теперь ты познакомился с хорошим доктором. Он — глава «Шаденфройде». Высоко уважаемый эксперт в области эпигенетики.

Губы знакомого мужчины растягиваются в улыбке, и он раскрывает руки, будто приветствуя меня. Всего несколько недель назад он не удосужился дать мне ни малейшего объяснения тем мучениям, которым меня подвергал, обращаясь со мной не иначе как с лабораторной крысой, а теперь будто бы рад меня видеть.

— Ах, Люциан, мальчик мой. Ты выглядишь здоровее.

Здоровее? У меня не было ни сил, ни желания делать что-то большее, чем целыми днями сидеть в своей комнате.

— Боль, которую ты пережил, будет сопровождать тебя в следующей фазе наших исследований, — добавляет он, сцепляя руки, словно это для него радостная новость.

— Следующей фазе? — мой взгляд мечется к мужчине на кресле, и я замечаю дрожь в его руках, от которой звенят металлические крепления ремней. Не так давно я сам был пристёгнут так же, не зная, с чем мне придётся столкнуться в тот день. Какие мучения «врачи» и «медсёстры» обрушат на меня.

— Это Роберт Таккас, — доктор Фойгт встаёт за изголовьем кресла, глядя на мужчину сверху вниз. — Расскажите нам, почему вы обратились к коллективу, Роберт.

Его язык скользит по сухим, потрескавшимся губам, кадык дёргается при глотке.

— Я… эм… в долгах. Мне нужны деньги, иначе я потеряю… мой дом. — Его рот дрожит, он явно пытается сдержать слёзы, но дрожь в голосе выдаёт его. — Мою семью.

— Мы согласились выплатить ему сумму, которую он запросил, по завершении его сеанса сегодня. С этими деньгами он сможет выплатить ипотеку, купить еду для семьи и снова встать на ноги.

— Какого сеанса?

Доктор Фойгт приподнимает подбородок, глядя на меня сверху вниз, и желание отвернуться душит мою храбрость и велит съёжиться. Но это мой дом. Несмотря на страх, колотящий меня изнутри, я выдерживаю его взгляд, пока он отступает к стене за спиной. Быстро оглянувшись через плечо, он берёт с крепления на стене один из предметов: