Собачье счастье - Изабель Вульф

Мы пили кофе, вслушиваясь в какофонию лондонского ноктюрна – далекий рык автомобилей, шорох шин по мостовой, настойчивый вой моторов и сигнализации. Часы на соседней церкви пробили десять.

– Это церковь Святого Иоанна – она чуть дальше по дороге. А вот там виден самый краешек собора Святого Павла. Славно, правда? – радостно спросил он. – Я очень рад, что вы здесь, – одному этим видом наслаждаться не так интересно.

Возникла пауза, и я уже собиралась сказать Дэвиду то, что должна была сказать, но слова как будто застряли у меня в горле. А Дэвид уже заговорил о своем последнем проекте: по заказу одной природоохранной организации он снимал незаконную вырубку леса в Индонезии. Нередко приходилось ему снимать и детский труд.

– В Гватемале я фотографировал четырехлетних детей на уборке сахарного тростника. Их мачете были больше их самих. Вместо того чтобы играть, детям приходилось до изнеможения вкалывать на солнцепеке…

– Наверное, вам доводилось видеть чудовищные вещи.

– Да – чудовищные. И в то же время до странного увлекательные. Да, это очень затягивает – смотреть на все то зло, которое мы, люди, причиняем друг другу.

От стыда мне захотелось провалиться сквозь землю.

– А что же было самым ужасным? – спросила я, пытаясь скрыть свои ощущения. – Понимаю, это нетактичный вопрос, но все-таки…

– Не смущайтесь – мне его часто задают. Выбрать есть из чего… Отступление войск из Басры в 1991-м. Последствия Омы. Косово, как вы, наверное, догадываетесь, тоже было сплошным кошмаром – я провел там год. И ужасы Руанды не оставляют меня до сих пор. Но в прошлом году я съездил в Израиль, и это стало последней каплей.

– Почему?

– Потому что очередной самоубийца взорвал бомбу в иерусалимском кафе, и я отправился фотографировать место трагедии. На противоположной стороне улицы я увидел женщину, кричавшую от горя. Я начал фотографировать ее, она это заметила, подбежала ко мне и начала меня бить. Больно. Она меня буквально отколотила—и правильно сделала. Я понял, что пришло время остановиться. – Он задумчиво посмотрел на расстилавшийся перед нами город. – Ужас в том, что, взяв в руки фотоаппарат, ты становишься глух эмоционально и получаешь возможность дистанцироваться от происходящего. Ты можешь видеть людей, лежащих на земле с жуткими ранами или даже застреленных у тебя на глазах, но при этом ты как бы временно перестаешь им сочувствовать. У тебя только одно на уме: «Отличный кадр… вот это… вот это… и еще вот то». Ты настраиваешь фотоаппарат, наводишь объектив и щелкаешь, и в этот момент больше ни о чем не думаешь. Тебя интересуют снимки, а не люди. Но впоследствии тебя переполняет отвращение к самому себе.

– Но фотографии тоже важны.

– Безусловно. И каждый пытается сделать именно такой, важный снимок – тот, что выходит за рамки своего контекста и становится глубинной метафорой. Но фотографы дорого за это платят. Многие страдают от депрессии, а некоторые даже кончают с собой. Я нес этот груз двенадцать лет и решил, что с меня хватит.

– И поэтому вы стали свободным художником?

– Да. Куда лучше выбирать темы самому, чем без конца фотографировать трупы.

– Значит, теперь вы получаете удовольствие от работы?

– Конечно. Но поскольку это не очень прибыльно, то приходится соглашаться на коммерческие заказы. К примеру, делать снимки для отчетов разных компаний, если, конечно, у этих компаний хорошая репутация, а недавно я стал получать заказы и от журналов. Я проиллюстрировал нескольких историй о преуспевающих дамах для «Мари Клер», а потом мне позвонила Лили Джейго. – Он вдруг смутился. – До сих пор не понимаю, почему она предложила мне сфотографировать вас.

– Ну… наверное… она решила, что в этом будет какая-то острота. Да, она так она и сказала – снимки должны получиться «острыми».

– Что ж, у меня свой стиль. Мои снимки очень динамичны – видимо, Лили имела в виду именно это. А как вы с ней познакомились?

Я рассказала ему, и он расхохотался:

– Могу себе представить. Лили помешана на животных.

– Она говорила, что встречалась с вами пару раз.

Он кивнул:

– Она такая манерная. С женщинами этого типа очень трудно общаться.

– Так в моих снимках будет «острота»? – спросила я.

– Думаю, в них будет очарование. Я их завтра напечатаю.

– Где?

– Здесь. У меня есть собственная темная комната.

– А как это происходит? Я никогда не видела.

– Правда? Ну, сперва нужно отобрать негативы тех кадров, которые вы собираетесь печатать, а потом… – Внезапно он поставил чашку на стол. – Вы хотите посмотреть? Я мог бы вам показать.

– Как – сейчас?

– Да. Я могу напечатать ваши фотографии, пока вы здесь. Как вы на это смотрите?

– Здорово. Да… я буду рада. Но сколько времени это займет?

– Не больше сорока пяти минут. Я закажу такси на 11.15. Хорошо?

Я кивнула.

– Отлично. Идемте.

Дэвид взял поднос, и мы зашли обратно в квартиру. Пока он вызывал такси, я заглянула в его спальню (дверь оказалась приоткрыта). Судя по всему, он аккуратен: кровать была тщательно застелена белым покрывалом, разбросанных вещей не наблюдалось. В углу я заметила хоккейную клюшку.

– Ну вот, – сказал Дэвид, – такси я вызвал. – Он снял пиджак, бросил его на стул и открыл соседнюю с кухней дверь. – Это здесь.

Как только мы вошли в темную комнату, мои ноздри наполнились запахом щелочи.

– Обожаю проявку, – объявил Дэвид.

На веревке висели блестящие ленты негативов, а также четыре или пять снимков. На столе стояли бутылки и коробки с надписью «Илфорд» и «Кодак». Дэвид что-то положил на один из подносов, а потом взял в руки какой-то аппарат, похожий на большой микроскоп.

– Это увеличитель. Мне нужно просто… вот так. Отлично. Вы готовы?

Он наклонился ко мне, дотянулся до электропровода, щелкнул выключателем, и мы мгновенно погрузились во тьму.

– Скоро вы снова сможете видеть, – негромко сказал Дэвид.

И действительно – комната постепенно наполнилась неярким коралловым свечением, и смутные очертания предметов стали проступать из бархатистой темноты. Я посмотрела на Дэвида – его лицо тоже постепенно материализовалось.

– Это освещение безопасно для пленки, – пояснил он. – Тут у меня три любимых негатива. – В руке он держал плоскую черную коробку – что-то вроде коробки для CD. Он открыл коробку, извлек оттуда первый кадр, направил на него струю сжатого воздуха из баллончика, а затем положил его под увеличитель. Зажегся маленький огонек.

– Это защитный фильтр, – сказал Дэвид. – Он защищает бумагу от света, пока идет фокусировка.