Когда тает лед - Ханна Грейс

– Молодец, ты лучшая ученица. У тебя завтра соревнования?

– Да, в обед.

– Я видел тебя на многих соревнованиях и знаю, что ты, как и любой другой способный спортсмен, не любишь проигрывать. Что ты чувствуешь, размышляя о проигрыше? Ты готова к тому, что потенциально вы можете не пройти квалификацию?

– Да, – лгу я. – Потому что я приложу все усилия и предпочитаю выступить и проиграть, чем вообще не соревноваться.

– Ты повторяешь эту фразу каждый раз, Анастасия, и, должен сказать, она не стала звучать убедительнее с тех пор, как тебе было девять. – Он кладет журнал и ручку на стол и поправляет галстук, усмехаясь. – Искренне надеюсь, что ты добьешься результата, ради которого так усердно работала, особенно после всех несчастий.

– Я тоже надеюсь, док.

Глава 22

Нейтан

Последние четырнадцать дней были самыми долгими в моей жизни.

Я хандрил, отчаянно завидовал товарищам по команде и тосковал по девушке, которая меня ненавидит.

Короче говоря, две недели чувствовал себя полным неудачником.

Я чуть не заплакал от счастья, когда позвонил Робби и сказал поднимать задницу и готовиться к тренировке, потому что Говнюку разрешили выйти на лед.

За то время, что не играл с командой, я понял, как сильно люблю хоккей. Знаю, такое утверждение кажется преувеличением: неужели я не понимал раньше? Я думал, что осознавал свою любовь к этому виду спорта, но вынужденный перерыв дал возможность заново пересмотреть свои цели и прояснил мысли.

Потом я подумал об Анастасии и о том, что ее мечта снова стала достижимой. Господи, мне так сильно хочется ее увидеть!

Моя ванная заставлена бутылочками, которые пахнут так же приятно, как она сама. Запахи меда и клубники никогда не нравились мне так сильно, как сейчас, когда я так долго не видел Стейси.

Но она не хочет со мной общаться. Недоверие было написано на ее лице: она думала, что я опять солгал. Хочу позвонить ей, уже раз десять порывался это сделать, но боюсь сделать все еще хуже.

Мэтти видел ее на лекции и сказал, что Стейс была очень грустной. Мне претит мысль, что это из-за меня. Кажется, она ко мне немножко неравнодушна, даже если сама не осознает. Когда я практически умирал из-за приступа мигрени и меня несколько раз очень непривлекательно стошнило, она стояла рядом и гладила меня по спине.

Когда я потерял сознание на ее кровати, Стейси села рядом, чтобы проверить температуру, и я попытал удачи, уткнувшись лицом в ее колени. Мне хотелось спрятаться от света, который словно поджаривал мой мозг, и она целую вечность гладила меня по волосам. Я пытался остаться в сознании, чтобы насладиться ее заботой, но не смог.

Я достал Лолу расспросами о лучшей подруге. Каждый раз, когда упоминаю Стейси, она говорит, что у полиции Лос-Анджелеса куча нераскрытых преступлений, в которых я могу признаться, а ее оставить в покое.

Можно было подумать, что за две недели она смягчится, но ничего подобного. Хотя Лола любит меня изводить, я знаю, что она застряла между двух огней и сама очень расстроена. Робби сказал, что Анастасия запрещает Лоле даже упоминать о нас, отчего мне становится только хуже.

Я хотел пожелать ей удачи на отборочных в сообщении, но струсил, подумав, что это может выбить ее из колеи. Как никогда в жизни мне хочется, чтобы все стало как раньше.

К счастью, отъезд из Мейпл-Хиллс и разгром команды техасского Остина со счетом 8:3 стал отличным способом отодвинуть мою драму на задний план.

Я переживал, что заржавел, но все прошло превосходно, если не считать того, что Джо и Джей-Джей почти всю игру просидели на скамейке штрафников, как будто арендовали ее. Пусть с ними разбирается Робби, у меня слишком хорошее настроение.

По крайней мере, пока хорошее. Оно может быстро закончиться, если меня застукают с двумя пакетами из винного магазина, которые я пытаюсь как можно незаметнее пронести в отель.

Формально ничего незаконного я не совершаю, поскольку мне уже исполнился двадцать один год, но у Фолкнера будет другое мнение, если он увидит, как я передаю ребятам бутылки «Егермейстера». Чтобы пронести контрабанду, выбрали именно меня, потому что, по словам ребят, я у них в долгу: целых две недели им доставалось все дерьмо, которое Робби обычно вываливал на меня.

Я прикладываю ключ-карту к двери номера, который делю с Робби и Генри. Вспыхивает зеленый свет, и я открываю. Большинство парней уже сидят там, взгромоздив потные ноги на мою кровать.

Ощущение такое, будто я попал на похороны, а не к команде, которая собирается отпраздновать победу.

– Кто-то умер? – спрашиваю я.

Все поворачиваются ко мне с одинаковыми мрачными лицами.

– Я пошутил, но сейчас уже не уверен. Что вы на меня так смотрите?

Они переглядываются, и Крис первым прочищает горло.

– Чувак, тебя ищет Фолкнер.

– Я еще даже бутылку не откупорил, – смеюсь я, ставя пакет на стол. – Откуда у меня могут быть проблемы?

– Дело не в этом, – говорит Робби, проводя рукой по лицу. – Нейтан, Аарон опять не может кататься. Ты возвращаешься на скамейку запасных.

– Как это он не может кататься? – ору я. У меня сейчас опять начнется мигрень. – Они же выступили на соревнованиях?

Все молчат.

– Хоть кто-нибудь скажет, что, черт возьми, происходит?

– Он ее уронил, – наконец ровным тоном произносит Генри, подходит к пакету и вынимает бутылку. – Во время выступления его запястье не выдержало, и он ее уронил.

* * *

Я полчаса просидел перед Мейпл-Тауэр и все еще не решаюсь зайти.

Пятнадцать минут из этих тридцати я говорил по телефону с Лолой, убеждая дать мое имя консьержу, чтобы я мог получить код к лифту. Остальные пятнадцать морально готовился к тому, что Анастасия меня прогонит.

Фолкнер подтвердил сказанное ребятами. На льду травма Аарона дала о себе знать. Он попытался подхватить Анастасию в момент падения и пострадал еще больше.

– Мне жаль, Хокинс, – сказал Фолкнер, доставая мне пиво из мини-холодильника. – В понедельник мы будем знать больше, но Скиннер хочет, чтобы тебя опять отстранили.

На самого себя мне сейчас наплевать. Я как всегда думаю о команде, но больше всего – об Анастасии. Я не перестану переживать, пока своими глазами не увижу, что с ней все в порядке.

У меня прихватывает живот, пока поднимаюсь в лифте. К счастью, Лола разрешила меня впустить. Постучав в дверь три раза, я отступаю на шаг. Боль усиливается, и кажется, будто сердце сбилось с ритма.

По другую сторону двери слышится резкий бруклинский говор, с которым я