Ты, я и Гийом - Диана Машкова

Катенька чувствовала, что со мной что-то не так, и льнула, ласкалась как никогда раньше. Все время взрослая барышня двух с половиной лет просилась на ручки, требовала, чтобы я ее покачала перед сном, как младенца, и тихонечко спела колыбельную песню. Так мы и дожили до дня защиты диссертации – с постоянными слезами на глазах и в крепких, практически неразрывных, объятиях.

Утро дня защиты было скомканным и нервным. Катерину отвезли к свекрови, а мама с гениально играющим роль преданного супруга Славой занялись упаковкой продуктов для банкета – стол планировалось накрыть прямо на кафедре. Никаких кафе или даже столовых мы себе позволить не могли. Особенно если учесть тот факт, что помимо организации банкета мне – точнее Славе с мамой – предстояло оплатить билеты двух приглашенных на защиту профессоров из Москвы. Им подобные поездки не возмещались, а провести защиту с участием только профессорско-преподавательского состава родной кафедры считалось несолидно.

Голос в начале чтения доклада дрожал от страха, но постепенно «расхрабрился», даже приобрел игривые нотки и разбудил в итоге утомленных членов комиссии. Гийом Аполлинер, оказывается, вовсе не покидал мою бедную голову, как мне прежде казалось, а просто затаился где-то на дне. Стоило позволить мыслям свободно парить в пространстве его творчества, как вернулись и эмоции, и чувства, и размышления, и мироощущения, привитые им. Пусть на время, пусть на миг, но за кафедрой я снова обрела истинный смысл бытия – им были искусство, литература, творческая составляющая жизни. То, что способно затронуть человеческую душу, помочь ей оформиться и даже переродиться.

Кажется, я умудрилась-таки передать почетной комиссии свой вдохновенный настрой. Аудитория ожила, расцвела множеством утонченных комментариев и ярких вопросов. На что-то я отвечала по существу, о чем-то несла совершенную околесицу – теперь это было не так уж важно. Главное, нам с Гийомом удалось растревожить, завлечь, добраться до потаенных струн изысканных душ научной интеллигенции. В очередной раз доказать, что в литературе сокрыто нечто большее, чем отражение времени, истории, людей, – в ней живет неукротимая воля, которая способна призвать человека к действию, дать ему стимул, силы и жажду жизни!

Банкет прошел как нельзя лучше. Возбужденные и раскрасневшиеся профессора под приятные животу и глазу закуски и напитки говорили охотно и много. Получасовое излияние одного из москвичей было тут же прозвано «арией московского гостя», а позже извращено до «арии московского члена», комиссии, разумеется, но последнее слово всякий, кто мог, опустил. Гость самозабвенно пел соловьем, восхищаясь не только стройной структурой диссертации, но и тонким станом аспирантки, не только изысканностью взглядов, но и красотой карих глаз, не только точностью научного языка, но и сладкозвучием голоса. Остановить словоохотливого профессора решительно никто не мог. Завершая речь, он прочил мне большое научное будущее и утверждал, что такая кандидатская «является серьезным заделом для докторской».

Я благодарно и печально улыбалась в ответ. И тешила себя надеждой, что, может быть, когда-нибудь я стану обеспеченной дамой и смогу вернуться в науку, успею посвятить остаток жизни литературе и тем вечным чувствам, которые она способна внушить.

Ирина Александровна тоже взяла слово, чтобы сказать «спасибо» оппонентам, членам комиссии и всем, кто помог нам успешно прийти к защите. Я смотрела на своего научного руководителя так сосредоточенно и безотрывно, словно старалась на расстоянии передать свои мысли. О том, какой родной и близкой она стала для меня за годы аспирантуры, о том, сколько добрых и ласковых слов для нее накопилось в моей душе. Я решила, что непременно скажу Ирине Александровне это все потом, когда приду прощаться перед отъездом. И заранее ужасно боялась этой минуты – знала, что она мой поступок не одобрит.

Дальше были еще тосты, новые речи. Но повторялись они в одном – все говорили о моих непременных будущих успехах в науке. Я улучила минутку, когда выступающие сделали перерыв, и выскользнула в коридор. В горле стоял жесткий ком обиды на несправедливую жизнь и жалости к себе. Я забрела в полуразрушенный университетский туалет и застыла над разбитой раковиной, в которую из неисправного крана постоянно тонкой струей сочилась вода. Слезы на растрескавшейся серой поверхности не задерживались – стекали вниз, и их тут же уносила с собой в глубины городской канализации своевольно бегущая из крана вода.