Змеи Неба и Пламени - Ребекка Кенни

Я отодвигаюсь чуть дальше.

— Тебе будет нормально после того, как ты выпила так много моего семени?

— Твоей спермы, — поправляет она. — Всё будет в порядке. Я определённо теперь менее голодная, потому что её было очень много. И, честно говоря, она вкуснее, чем человеческая.

Жар вспыхивает у меня в груди.

— Ты пробовала семя другого самца?

— Да.

На её признание я рычу, низко и глухо.

Глаза Сериллы расширяются от удивления.

— Тебе не нужно ревновать. Тогда я тебе не принадлежала — я могла быть с кем угодно. У тебя нет права злиться.

— Что ты сказала? — Мой пульс учащается.

— Я… э…

— Ты сказала, что тогда не принадлежала мне.

— И сейчас я тебе не принадлежу, — быстро добавляет она.

Теперь моя очередь преследовать её, а её — пятиться назад в парящей воде. Но мои ноги длиннее, и мне удаётся загнать её в угол. Я осознаю, что широко улыбаюсь. Надеюсь, это не выглядит слишком пугающе.

— Я не твоя, — протестует она слабо, её голос едва слышен, пока мои пальцы сжимаются вокруг её рук.

Я наклоняюсь, намереваясь поцеловать её, но она засовывает кусочек сыра мне в рот и ныряет под воду.

Незнакомый вкус на мгновение парализует меня. Богатый, сливочный, с ореховыми нотками и острой кислинкой. Я медленно жую, наслаждаясь плотной, но крошащейся текстурой.

— Сыр.

Серилла всплывает на другом конце источника.

— Ну что? Понравился?

— Пока не уверен. Думаю, мне нужно ещё.

— Разделим. — Она плывёт к камню, где оставила клин сыра, и делит его пополам, протягивая мне одну часть. На несколько мгновений в пещере царит тишина — слышно только журчание воды, мягкий звук пережёвывания и шёпот ночного бриза, проходящего сквозь цветущие деревья над нами. При свете диоритовых камней в пещере и свечении кристаллов я прекрасно вижу Принцессу, даже без ночного зрения, которое у меня есть в драконьей форме. Лепестки цветов падают с ветвей, тихо опускаясь и плывя по мерцающей воде. Никогда прежде я не испытывал такого покоя…

— Ты жуёшь очень громко, — Принцесса пристально смотрит на меня. — Я знаю, ты ещё не привык к своим зубам и языку, но мог бы попытаться жевать с закрытым ртом? Я всегда ненавидела звук чавканья.

— Ах, значит, это тебе не нравится? — Я начинаю жевать громче, нарочито чавкая.

— Придурок.

Я откусываю большой кусок сыра и шумно его пережёвываю, одновременно говоря:

— Ты не единственная, кто может быть раздражающей маленькой засранкой.

— Давай уточним: ты сам себя так назвал.

— А как бы ты меня назвала?

— Большой, озабоченный ублюдок.

— Похоже, ты заранее приготовила этот титул.

Она смеётся, но звук её смеха почти сразу затихает, вместе с улыбкой.

— Что случилось? — спрашиваю я тихо. — О чём ты вспомнила?

— Ничего. Просто… моя мать тоже имела для меня пару прозвищ. Она их словно копила, чтобы изредка произнести, едва слышно, так, чтобы только я могла услышать. Ничего приятного. — Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает. — Но потом я шла на кухню, и повара, все там, всегда заставляли меня чувствовать себя желанной. Главный повар, Майрон, был крупным, крепким мужчиной, который любил хорошие истории или песни. Так что кто-нибудь всегда рассказывал что-то интересное, пока остальные слушали и работали. Или кто-нибудь из персонала учил нас новой песне, и мы пели её все вместе. Майрон всегда говорил: «Истории и песни делают труд легче».

— Ты беспокоишься за его благополучие.

— Я беспокоюсь обо всех них.

— Уверен, они тоже скучают по тебе.

Она играет с лепестками, плавающими на поверхности воды, водя по ним пальцем, и при этом медленно дрейфует в мою сторону. Похоже, она даже не осознаёт, что приближается ко мне.

— А ты? — Она зачерпывает воду ладонью, легко дует на лепестки, заставляя их закружиться. — Расскажи мне о своих хороших воспоминаниях.

— Тебе не интересны жизни драконов.

— Возможно, раньше и нет, — тихо отвечает она. — Но теперь мне интересно.

С неохотой я начинаю рассказывать о вылуплении Варекса, о том, как мы с моими братом и сестрой учились летать, о том, с каким терпением наша мать нас обучала. Как только я начинаю, остановиться становится сложно, и я рассказываю ей о страсти Вилар к стратегии, о том, как она придумывала бесчисленные игры для нас, птенцов. Я вспоминаю, как отец обожал угрей и шёл на любые хитрости, чтобы поймать их. Я делюсь воспоминаниями о полётах моей матери с Варексом, о том, как она наслаждалась грозами и безлунными ночами.

Даже после того, как мы выходим из источника и укутываемся в одеяла, я не могу перестать рассказывать ей всё. Я цитирую строфу из поэмы Гриммав, грубо переведённую с драконьего, и рассказываю, как Мордесса и я стали Наречёнными по настоянию наших семей.

Между моими историями она делится своими — рассказывает о свирепых охотничьих собаках из дворцовых псарен, которые лизали ей руки и скулили, требуя внимания. О пухлых человеческих младенцах и неуклюжих детях, которых она, кажется, любила почти так же, как их собственные родители. О том, как тайком ходила по дворцу, помогая слугам с повседневными делами, потому что ей нравилось быть занятой, чувствовать себя полезной и помогать облегчать их труд.

Когда мы сидим бок о бок в пещере, окружённые нашими воспоминаниями, наши потери становятся чуть легче. И когда мы, наконец, ложимся спать, утомлённые, Серилла пододвигается ближе ко мне в своём одеяле и начинает петь завораживающую мелодию о крыльях и клыках, ветре и море, шёпотах и тьме. Я без слов понимаю, что это песня, которую она сочинила сама, после того как я привёз её на этот остров. Моё горло сжимается, потому что она однажды сказала, что никогда не поёт свои композиции для других. Но сейчас она поёт эту — для меня.

Слёзы скатываются из моих глаз в полумраке — слёзы привязанности, восхищения, изумления, потому что я никогда не слышал песни, которая так идеально воплощала бы дикость, опасность и красоту Уроскелле.

Я просыпаюсь посреди преобразования — магия вибрирует в моих конечностях. В спешке я отползаю от Сериллы и бросаюсь из пещеры, как раз в тот момент, когда моя драконья форма прорывается наружу.

На мгновение, в процессе трансформации, я оказываюсь без тела. Я — ничто. Это самое страшное, что я когда-либо испытывал. Возможно, это похоже на смерть.

Когда всё заканчивается, я встряхиваюсь, расправляя крылья. Раны, где воратрица вырвала мои чешуйки, заживают. Боль ушла, но потребуется несколько недель, чтобы чешуя полностью восстановилась.

Раздражение вцепляется в мою душу горящими когтями. Я яростно взмахиваю хвостом, широко раскрываю пасть