Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

— Вы еще просто не видели, как я умею запугивать, — ласково заверяет его шеф.

Глава 20

Анне снится тот самый фабрикант, которого они с Раевским так долго шантажировали, что выжали досуха. Она видела того человека только несколько раз, мельком, и давно забыла его лицо. Но этой ночью у него множество лиц, и у каждого из них — синюшняя одутловатость висельника.

Она просыпается изможденной, будто постаревшей. Умывается холодной водой и спрашивает себя: а были ли у того фабриканта дети? Могут ли они прийти за ней?

Нельзя поддаваться чужим фантазиям, внушает она себе, вяло берясь за завтрак. В конце концов, к ней приставлены филеры — поди, не дадут в обиду.

— Сегодня я останусь у отца, — сообщает Анна домашним и мимолетно радуется тому, что хоть следующая ночь станет свободной от кошмаров. Она все еще плохо спит возле другого человека, часто просыпается и невольно прислушивается к чужому дыханию и шорохам незнакомого дома, но рядом с Архаровым хотя бы не так страшно, как внутри своей головы.

— Хорошо, Анечка, — рассеянно говорит Голубев, — это очень хорошо, что вы навещаете Владимира Петровича.

А вот Зина смотрит чересчур пристально, но только молча придвигает ей ежедневную кружку с теплым молоком.

Анна только теперь понимает, что хозяин их квартиры больше не приходит на службу раньше всех и не уходит с нее самым последним. Он не спешит спозаранку покинуть пустые комнаты, и неторопливо завтракает под их болтовню, а вечерами тоже всегда где-то рядом, вроде как сам по себе, но все равно вместе со своими постоялицами.

Она улыбается старому механику, тянется к газете, разворачивает ее и потрясенно вскрикивает.

Здесь два крупных изображения. На первом — мечтательная улыбка покойной актрисы Вересковой, а на второй — латунное сердце в пустой груди.

В глаза бросается заголовок: «Таинственная смерть примы 'Декаданса».

Ноги у Анны слабеют, а руки дрожат. Она с ужасом смотрит на снимки и не может дышать.

— Виктор Степанович, — просит сбивчиво, — вы отправьте записку инженеру Мельникову, помните адрес? Скажите, что я сегодня приеду позже… Мне надо на службу.

— Так и я туда собираюсь, — напоминает он, — сразу после завтрака.

— Да, завтракайте, — Анна уже несется в прихожку, дергает с крючка свое пальто, забывает про платок.

Она ловит на улице пар-экипаж и даже не торгуется, хотя возница и задирает безбожно цену.

* * *

Больше всего Анна боится, что Архаров или Прохоров еще не успели приехать в контору, все же еще рановато. Может, надо было ехать на Захарьевский переулок? Да ведь разминуться могли.

Однако Прохорова она встречает уже на ступенях.

— Григорий Сергеевич, — она хватает его за рукава. — Газеты! Снимки!

— Видел, Анечка, видел, — торопливо и гневно отвечает он. — Я этого Левицкого за шкирку сюда притащу. Да вы не волнуйтесь, у нас к нему такой счет, что мы за все разом спросим.

Она отпускает его, смотрит всполошенно вслед, а потом бежит внутрь, наверх, к Архарову. Дверь в его кабинет открыта — значит, здесь уже, здесь!

Она влетает туда без стука:

— Александр Дмитриевич, это не я! Не мои снимки ушли писакам… Я даже вчера не успела их проявить, вы и сами знаете, — частит, тяжело дыша.

— Ступайте, Ксения Николаевна, — ровно говорит он, — мы позже договорим.

Только сейчас Анна видит Началову в каком-то очередном очаровательном наряде, сплошь кружева и воланы, и без сил падает на стул.

— Вы, кажется, взволнованы, — участливо говорит Началова.

Однако Архаров недвусмысленно распахивает перед ней дверь пошире.

— Может, Анне Владимировне чая прислать? — неторопливо выплывая в коридор, предлагает Началова.

— Благодарю вас, — крайне вежливо отзывается шеф, — но мой кабинет не место для чаепитий.

Он выпроваживает барышню и возвращается к Анне. Стоит перед ней, скрестив руки на груди — явно не добрый знак.

— Ты с ума сошла? — спрашивает резко. — Как тебе только в голову пришло возводить такой поклеп на саму себя, да еще и при посторонних?

— Но откуда-то же взялись эти снимки! — протестует она. — Фотоматон — не игрушка, его в кармане не принесешь! Нужно время, чтобы установить его, настроить… Только у меня была такая возможность! Но я правда ничего никому не отдавала, — и она всхлипывает, растеряв все связные мысли. Остается только страх — обвинения, отверженности, недоверия.

— Такая возможность была не только у тебя, — пытается воззвать к ее разуму Архаров. — Еще она была у убийцы.

— Что?..

Анна облизывает пересохшие губы и оживает. Да, все верно. Убийца подготовил такую красивую мизансцену не для того, чтобы она осталась незамеченной для публики. Озеров говорил о тщеславии…

— Бог мой, — шепчет она, — вот кто отправил снимки в газету… Прости, наверное, я кажусь тебе неврастеничкой.

— О, нет, — быстро отвечает Архаров, — у твоего страха достаточно причин. Неважно, успела ты проявить снимки или нет, ведь достаточно просто передать стеклянные пластины с негативами. Если Левицкий заявит, что ему их прислали, нам придется пересчитать пластины в твоем фотоматоне. И хорошо бы все они оказались на месте.

— Давай сделаем это немедленно, — вскакивает она на ноги, но он качает головой и усаживает ее обратно.

— Уйми свою безрассудность, Аня, — просит он. — Я не собираюсь проводить у тебя обыск и бросать тень на твою репутацию, если только смогу этого избежать. Просто оставайся здесь, под моим присмотром, мы дождемся Левицкого и послушаем, что он нам скажет.

Она слишком встревожена, чтобы сидеть на стуле безо всякого дела, но приходится подчиниться. Неподвижность кажется пыткой, и Анна ерзает и крутится, будто надеясь подстегнуть минуты.

— Ты завтракала? — снова вернувшись к своим бумагам, спрашивает Архаров. — Может, и правда попросить чая?

— У кого? — рассеянно спрашивает она. — Зина еще дома, рань-то какая. Не спится тебе, Саша?

— Сам не сплю и Григорию Сергеевичу не даю, — подтверждает он. — Давай подумаем вместе, Аня. Мы не знаем, как выглядит Ширмоха, не знаем, какое положение он занимает в обществе, даже не знаем, мужчина это или женщина. Прежде все его дела решались через Гаврилу-барина, коего наши жандармы доблестно застрелили… Единственное, что я предполагаю достаточно смело — что это человек старше сорока лет,