Перелётная Птица - Нора Ольвич

- Княгиня Наталья Васильевна с младшим сыном и паном Горским погибли. То ли снег сошёл лавиной, то ли лошади понесли, но они так и не прибыли в своё загородное имение в горах.

Учитывая, что отец так и не получил от православной церкви развод…

Он совершенно жутким образом стал вновь вдовцом!

Это был удар, которого мы все не ожидали от судьбы. Голос отца, он будто был заморожен глыбой льда.

- Когда это произошло?

- Верно, как месяц уже прошёл, ваше сиятельство.

Он глянул на меня обвиняющее. Заморозил ненавистью во взгляде. И моя душа не выдержала:

- Нет! Не смотрите так. Как я могла знать про это? Не вздумайте отдаляться и вновь мысленно бросать меня! Не смотрите так! Я дочь вам или нет? Станьте прежним.

- Мы поговорим об этом позже. К чему этот театр мадемуазель?

- Князь, прошу вас! Я ведь тоже ваша. Ведь вы любите свою старшую дочь или нет? Отвечайте! А сына? Не вздумайте уходить в себя, винить себя. Это был только её выбор. Пожалейте нас с братом! Нам отец нужен. Такой как у Екатерины Тихоновны, в браке Лопухиной!

Вот я и сказала это.

Бабушка пыталась встать между нами, стараясь оградить нас друг от друга. Я обходила её стараясь поймать взгляд генерала. Саша стал громко всхлипывать, собираясь зареветь в голос.

- Но это ещё не всё ваше сиятельство.

Мы в изумлении застыли, смотря на экономку.

- Мадам Варвара, сестра погибшей Натальи Васильевны, я не помню, кем она сейчас значится в браке за французом, она привезла дочь княгини из Варшавы.

- Дочь?!

Голос бабушки был где-то рядом.

- Она оставила её у нас в доме. Девочка все эти дни с няней. Она тяжело переживает утрату, плачет ночами и зовёт свою мать. Родня пана Горского не признала этот брак, как, впрочем, и детей, рождённых в нём. Так перед отъездом сказала мадам Варвара. Я отправила вам письмо ваше сиятельство, но вас уже не было в Москве, так нам ответил секретарь.

Глава 12

Глава 12

Костяшки пальцев генерала побелели, вцепившись в резную спинку кресла. Слова дочери, брошенные в запале, жгли хуже пороха, опаляя всё его достоинство. Её язвительное замечание об отношениях его старинного друга с дочкой Екатериной – врезалось в память вовсе не пулей, оно было осколком, в полной мере отравленным презрением.

Виктор Михайлович, привыкший к грохоту сражений и повиновению, чувствовал, как внутри разрастается ледяной ком обиды. Это не непокорность солдата – это просто бунт своеволия и полной безнаказанности.

И это всё – его дочь.

В ответ он готов был… Да что он, собственно, мог? Запереть её в комнате? Лишить балов и выездов? Эти меры годятся для избалованной девицы, но не для мадемуазель Эжении, в чьих глазах порой мелькал тот же неукротимый огонь, что когда-то горел в его собственных, когда он бросался в самую гущу боя.

Нет, грубая сила тут не поможет. Память о предавшей его супруге Наталье, мешала найти такие нужные слова, которые не сломают дочь, а образумят. Слова, которые пробьются сквозь пелену юношеского бунта и напомнят о долге, о семье, о той любви, что он, кажется, так неумело пытался ей дать.

Но какие это должны быть слова? Он, чьи приказы решали судьбы целых полков, теперь стоял обезоруженным перед собственной дочерью, не зная, с чего начать этот сложный разговор. Ярость в его груди боролась с растерянностью, словно два зверя, готовые разорвать его на части. И генерал Бутенев, закалённый в боях, почувствовал себя вдруг самым слабым человеком на свете.

Что-то дрогнуло в его лице. Боль от покалеченного на фронте бедра прошлась по всему телу. Его Женька будто почувствовала это всей своей бунтарской душой, она бросилась к нему, стараясь защитить от самого себя.

Подойдя очень близко смотря в глаза, молила только об одном, боясь за его здоровье.

- Вы только не расстраивайтесь так, прошу. Я всё помогу решить. Сашенька, подойди к отцу. Присядьте всё с дороги. Давайте успокоимся.

Голос Жени звучал непривычно мягко, почти умоляюще. Обычно в её словах сквозила стальная уверенность, а сейчас… Сейчас он слышал только страх. Страх за него. И этот страх обжигал сильнее любой физической боли.

Он послушно опустился на покосившееся от старости кресло, чувствуя, как нога немеет от долгого стояния. Это кресло напоминало ему самого себя.

Сашка, его копия в миниатюре, с опаской подошёл, прижался к его колену. Маленькая ладошка сына робко легла поверх загрубевшей руки отца. В этом прикосновении князь почувствовал такую любовь и заботу, что ком подступил к его горлу.

Однако вдовствующая княгиня София Антоновна, взявшись вдруг за сердце, произнесла строго.

- Этого ребёнка здесь не должно быть.

- Бабушка, вы только не спешите принимать решения. Ребёнок во всей этой истории, вот он как раз и ни при чём.

- Если этот ребёнок останется в доме, то вы, княжна, никогда, поверьте моему слову, не сделаете достойной партии. Ни в Санкт-Петербурге, не в Москве. Девочку нужно отвезти в приют.

- Тогда почему мадам Варвара этого не сделала? Я хочу видеть девочку.

- Не делай этого, Женечка, увидишь, а после рука не поднимется.

- Как же так? Ведь она сестричка нашему Сашеньки. Почему сразу в приют? Отвезём её в деревню. Лукерья позаботится о ребёнке. В приют малютка однозначно не поедет.

*****

Странная, совсем пожилая женщина, молчаливая и с лицом как будто высеченными из камня, вела меня по длинному, словно бесконечному коридору. Её походка была медленной, размеренной, словно шла она по хорошо знакомой тропинке в густом лесу.

Будто шла по памяти, опираясь на воздух одной рукой.

Я шагала за ней, пытаясь угадать…

Понять себя. Узнать: - что мною движет?

Что-то не давало покоя. Почему поляки не забрали своё дитя, позволили увезти на чужбину?

Наконец, мы остановились перед неприметной дверью, которая казалась такой же серой и безликой, как всё в этом месте. Старуха толкнула её рукой - дверь скрипнула, будто в протесте против такого вторжения.

Внутри оказалась маленькая комната. Чистая, аккуратная, словно вылизанная, но... серая. Всё вокруг было серым: стены, пол, даже шторы на окне, которые едва пропускали свет. В комнате стоял небольшой стол с умывальником