Рабыня Вавилона - Джулия Стоун

— Так и что с того? Колеса отвалятся или мулы сдохнут? Чтоб сейчас же было готово!

Кир поклонился и хотел уже заняться делом, как Сумукан-иддин заревел:

— А ну, постой! Ты же пьян, скотина!

— Да нет, господин, с чего пьяным быть?

— Врешь, врешь! — прокричал купец. — Я тебя знаю. Что ж ты врешь, собачий сын, у мидян это ведь считается позором.

— Точно так, господин, — сказал Кир. — И я так считал, когда был мидянином.

Сумукан-иддин сглотнул, погрозил ему кулаком.

— Гляди у меня. Продам на рудники. Так ты что ж, не выпил за счастье моей дочери?

— Самую малость. Если бы наливали…

— Как?! — Сумукан-иддин оторопел. — Как? Не скупы ли живущие в этом доме?

На шум прибежал заспанный слуга из дома Набу-лишира. Он испуганно кланялся купцу, не понимая, что происходит. Сумукан-иддин сложил на груди руки, перстень зловеще сверкнул.

— Если людей моих не уважают здесь, так, выходит, и меня. Неси амфору вина, самого лучшего, что гостям подавали, неси для моего раба.

Слугу как ветром сдуло, а Сумукан-иддин кричал ему вслед:

— Я вам покажу, я вам всем покажу!

Мулов впрягли, ворота растворили, и с грохотом и звоном повозка выкатилась наружу, поднялась по пандусу на широкую панель и направилась к центру города, за которым лежала трапеция квартала Обитель жизни.

Сумукан-иддин ехал домой. Хмель прошел. Теперь он злился на себя за эту бессмысленную перепалку с возницей, крик во дворе. Без сомнения, об этом доложат Набу-лиширу. И к лучшему. Пусть судья знает, что ему ненавистен его дом. Но Иштар-умми, должно быть, хорошо там. Уже не его девочка, а чужая жена станет хозяйничать и рожать детей своему мужу. Сумукан-иддин застонал. Счастливы те отцы, для которых свадьба дочери — праздник. Он же, как шакал, воет в одиночестве.

Все как-то само собой сложилось в причудливую комбинацию. Наверное, так и должно быть, никто ни в чем не виноват. Вот только дочь он потерял. А что Сумукан-иддин мог сделать? Старый эгоист, безумец, едва не погубил ее.

Мулы, всхрапывая, стали. Кир закричал, с визгливым скрипом раскрылись ворота, и повозка, постукивая на камнях, въехала во двор. Тотчас зашумели, забегали; заметались зажженные светильники. Сумукан-иддин сошел на землю и тихо сказал Киру:

— Сними с повозки все это тряпье. Глаза бы мои не видели.

В дверях его встретила Сара с лампой в руке и оранжевым отсветом в испуганных глазах.

— Что смотришь? — спросил Сумукан-иддин. — Не ждала?

— Не думала, что приедешь сегодня, господин. Там еще будут праздновать.

— И пускай празднуют, — ответил Сумукан-иддин хмуро. — А я вот вернулся, не могу спать в чужом доме. Ты, я вижу, тоже не рядом с госпожой.

— Иштар-умми отпустила меня. Сказала, что хочет вступить в новую жизнь без няньки.

— Так и сказала? — Сумукан-иддин усмехнулся. — Девчонка.

Он вошел в дом, Сара — за ним, держа лампу в онемевших пальцах. Дом, еще пять минут назад спавший, отзывался на присутствие хозяина: были зажжены светильники, слышались приглушенные голоса слуг, звон ключей.

— Приказать подавать ужин? — спросила Сара и не узнала своего голоса.

— Нет. Сыт. — Сумукан-иддин повернулся на пятках. — Пусть приготовят ванну.

— Слуги как раз занимаются этим, — сказала она.

Сумукан-иддин прищурил глаза. Она была в длинной льняной рубашке, без единого украшения, матовая кожа мерцала в испарине, — ночь была душная, сухая — короткие завитые волосы растрепаны. Он коснулся пальцами ее лба, отодвинул упавшие пряди, волосы на висках были влажные. Она глядела на него, потом медленно отвела взгляд. Сумукан-иддин засмеялся.

— Женщина, — проговорил он. — Вот что удивительно, Сара, на любом языке слово это звучит как заклинание. Возьми, — он снял с мизинца перстень. — Мой тебе дар.

Он держал драгоценное кольцо на раскрытой ладони, и она забрала его.

— Надень лучшее платье, пусть рабыни уберут твои волосы жемчугом. Сегодня ты — царица. Я хочу видеть тебя такой. В купальне хватит места для двоих, вот увидишь.

Сколько лет Сара жила в его доме, он не замечал ее. Не думал о ней вообще. В те далекие, счастливые годы жена Сумукан-иддина была зеркалом мира для него, потом ее заменила Иштар-умми. Но в последние недели, когда опасность утратить дочь стала реальной, рабыня-аравитянка вдруг перестала быть невидимкой, неожиданно Сумукан-иддин увидел, что перед ним красивая женщина.

Мысль, что после замужества Иштар-умми уже не будет тесной связи с дочерью, что он замкнет двери личного мира, выбросив все ключи, и останется в гулкой пустоте самого себя и рядом не окажется близкого человека, раздражала его. С сыновьями он не был близок, к тому же, они еще дети. Сумукан-иддин сделал Сару своей наложницей из отчаяния, злости на самого себя. Но оказалось, что она его любит. Сумукан-иддин был точно громом: поражен, ему хотелось отомстить ей за это, причинить боль. Когда ее избили кнутами, как воровку, и привели к нему в спальню, он задохнулся от жалости; боль и любовь Сары не помещались в его душе. Он осторожно снимал с нее платье: окровавленные лоскуты, которые присыхали к спине, платком синего шелка стирал кровь с ее лица. Сара плакала беззвучно, как плачут собаки, яблони после ливня, память о потерянной любви, и крупные розовые слезы стекали по ее щекам.

Слуги унесли ее в глубоком обмороке. Ночь, была непроглядна. Сумукан-иддин бродил по дому, как призрак. Наутро Иштар-умми устроила громкий скандал, он угрюмо молчал, терпеливо ожидая, когда буря утихнет; Иштар-умми расплакалась и ушла, хлопнув дверью. Он простил дочь. Вопрос теперь был в другом — простит ли он себя. Той ночью с ним что-то произошло, и касалось это Сары.

Наконец слуги сказали, что ванна готова. Вода была теплая, легкий белесый пар струился от поверхности. Лепестки роз качались, точно калакку и гуффы ~ речные корабли. В купальне находились близнецы — юноша и девушка из Персии. Девушка лила в воду горячее козье молоко из серебряных, кувшинов, что передавали ей из-за занавески, потом садилась на край ванны и играла с лепестками, юноша разминал Сумукан-иддину плечи.

На низком стульчике, сплетя длинные ноги, сидел Ирка, сутулый худой хетт, похожий на водного паука. Держа на вытянутых руках тяжелый свиток из тростника, он читал поэму.

Чтящий царя и бога, надежду имею,

Что не оставит меня милость неба,

Будет родиться хлеб на полях моих добрый,

Прибыль моя да вовек не иссякнет…

— Хватит, — Сумукан-иддин махнул рукой. — Как старую печь, тебя не переделаешь. Что ты воешь, словно на похоронах? — Близнецы засмеялись. — Иди. Я посижу в тишине.

Варвар развернул длинное тело, скрутил свиток и, вздохнув, пошел прочь.