Редкий тип мужчины - Андрей Ромм

Если верить маме, то соперничество началось еще во внутриутробном периоде.

– Вы та-а-ак толкались! – закатывание глаз, трагический вздох, небольшая «звенящая» пауза. – Та-а-ак сильно! Я думала, что у меня будут мальчики – боксеры или футболисты. И та-а-ак обрадовалась, когда девочки родились! Красавицы вы мои!

При этом Инну полагалось обнять и чмокнуть в щеку, а Ингу всего лишь погладить по голове. У матери все было отрепетировано раз и навсегда – слова, жесты, эмоции. Мхатовская школа. Сцена – это жизнь, а жизнь – это сцена. И на этой сцене Инне всегда доставалось больше.

По праву старшинства?

Ха! Было бы старшинство – год или, скажем, три, а то ведь каких-то четверть часа. И то под вопросом. Акушерка в запарке и перепутать могла, потому что рожала мама «на конвейере», в битком набитом пациентками роддоме, да еще и под утро, самое «родильное» время. Может, не Инна, а Инга родилась раньше. Впрочем, какая разница? Не в пятнадцати минутах дело, а совсем в другом. Во всей остальной жизни. Жизни вдвоем…

– Я та-а-ак вам завидую, – призналась однажды мама. – Мне в детстве было та-а-ак скучно без братиков и сестер. Тоскливая серая жизнь…

«Тоскливая, зато целиком своя! – хотелось ответить Инге. – А мы с Инной одну жизнь на двоих живем».

На первый взгляд у каждой своя жизнь, но это только на первый. На самом же деле жизнь одна на двоих. Все приходится делить пополам – жизненное пространство, жизненные блага, родительскую любовь.

Пополам?

Ха! Инна всегда ухитрялась хапнуть побольше, причем это выходило у нее столь естественно, что не придерешься. Свойство такое – быть в центре внимания, особый дар. Бесценный дар. Инга отдала бы все, что имела (вот честно – все, до последней ночнушки), в обмен на этот дар. За такое не жалко.

Решим задачку на сообразительность?

Условие – даны две абсолютно одинаковые внешне девочки, настолько одинаковые, что впопыхах иногда отец родной мог Ингу за Инну принять, и наоборот. Одеваться они тоже любили одинаково. Так с детства повелось, мама хотела, да и интереснее. Больше внимания привлекается. Ум, уровень развития, вкусы тоже примерно одинаковы. В такие нюансы, как то, что Инга больше любит соленые огурцы, а Инна предпочитает свежие, углубляться не надо, поскольку это несущественно.

Вопрос: почему все всегда обращают внимание на Инну?! В первую очередь?! Главным образом?! При любых обстоятельствах?! А Инга так – сбоку припека. «А, это твоя сестра…» Кто бы знал, как это ужасно – быть «сестрой своей сестры», а не самой собой, Ингой Олеговной Косаровицкой, красивой, эффектной, элегантной, умной, сногсшибательной…

Перечень достоинств можно было перечислять едва ли не бесконечно, столько их было у Инги. А сестра умела представить так, будто у нее все равно больше. Она не старалась привлечь к себе внимание, не лезла вперед Инги. Внимание привлекалось само собой. Особый дар. Карма. Родовое проклятие – все плюшки одной сестре, все шишки другой.

У Инны даже шишки оборачивались плюшками. Стоило ей упасть и разбить коленку, как отец сразу же вспоминал о том, что «в этом доме так давно не было ничего вкусненького», и бежал в магазин за пирожными. Порванное платье мать небрежно бросала в мусорное ведро, говоря при этом: «Есть повод купить новое». Не взяли в художественную школу? Ну и ладно, хватит с нас и музыкальной, для будущих актрис музыка важнее. Заодно и Ингу «не взяли», потому что водить детей порознь в разные школы не было возможности.

Ха! Желания не было, а не возможности! Вот если бы в художку не приняли Ингу, то Инну бы водили туда без лишних слов. Что там водить? Две остановки на метро и пешочком двести метров? Не край земли. Инге эта художка не особенно и была нужна, но обида осталась. Почему решили за нее? Почему за нее всегда все решают? Сестру спрашивают, а ее мнением не интересуются? Обидно.

Актерскую карьеру, во всем ее воображаемом великолепии, девочкам прочила мать. Ясное дело – родителям, пусть даже и бессознательно, хочется, чтобы детям удалось то, что не удалось им. У матери с отцом актерская карьера не задалась. Начинали хорошо, не откуда-нибудь, а с МХАТа и Маяковки, роли были интересные, но очень скоро, еще до рождения дочерей, дела пошли наперекосяк.

– Я никогда не падала на спину ради того, чтобы получить роль! – говорила мать.

Эту фразу полагалось произносить только стоя (сидя накал пафоса заметно снижался) и сопровождать полагающимися атрибутами – взмахом руки, гордым взглядом, едва заметной, но весьма выразительной улыбкой.

– Я никогда ни перед кем не пресмыкался ради того, чтобы получить роль! – не менее пафосно заявлял отец.

Отец предпочитал делать патетические заявления сидя. Так надежнее, меньше риска упасть.

По молчаливому, никогда не высказанному вслух уговору, дочерям полагалось подбадривать родителей, восхищаться их моральными качествами и сетовать на несовершенство прогнившего до основания актерского мира. Милый семейный ритуал со слезами и поцелуями. На самом же деле все четверо прекрасно понимали, что отцовскую карьеру загубило пристрастие к спиртному, а материнскую – чересчур вздорный (даже для актерской среды) и крайне непостоянный характер. Кому из режиссеров захочется связываться с актером, то и дело срывающимся в запои («в штопор», как выражался сам отец)? Кому из режиссеров захочется связываться с актрисой, которая сегодня хочет, завтра не хочет, послезавтра не может, сегодня клянется в вечной любви, а завтра обкладывает на репетиции многоэтажной бранью? Мать была родом из Саратова, города, в котором богатства русского языка раскрыты во всем своем великолепном многообразии, да вдобавок выросла в рабочем районе, поэтому загибала такие коленца, что даже дворовая алкашня уважительно цокала языками и говорила: «Виктория Ивановна умеет!»

Матерились дома щедро, едва ли не походя, без стеснения, не придавая бранным словам какого-то особого значения – богемные нравы. А вот слово «горошек» было под строжайшим запретом и, будучи произнесенным, неизменно приводило к бурному скандалу, порой и не без рукоприкладства.

– Горошек?! Ты мне сказал «горошек»?! Ах ты …! Мать твою за … в … сорок раз! Чтобы язык твой поганый сгнил и отвалился! Чтобы тебя …, а потом … и так без конца! Вот тебе «горошек»! Вот! Вот!

– Горошек?! Ты, мать моих детей, женщина, с которой я делю не только ложе, но и все остальное, сказала мне «горошек»?! Думаешь, что ты меня унизила?! Нет! Ты себя унизила, змея! Гадюка!

Инга в детстве все никак не могла понять, что такого обидного в этом невинном слове, которое даже на консервных банках пишут. В садике «горошком» можно было обзываться сколько угодно, и никто внимания не обращал. О том, чтобы обижаться, вообще речи не было. А вот попробуй даже шепотом любимое мамино присловье про «опять – двадцать пять» скажи, так сразу же в угол поставят и компота лишат. Потому что ругаться нехорошо. И на улице можно спокойно обозвать кого угодно «горошком». Инга однажды настолько осмелела (отец, правда, был рядом), что сказала это слово на улице милиционеру. Сердитому такому, с усами. А тот ей в ответ улыбнулся. Такие странные дела. Просветила Инна. Оказывается, у актеров принято называть «театральным горошком» тех, кто играет роли последнего плана – все эти «кушать подано» или «сидят бояре в ряд». Оттого-то родители так не любят это слово, и звучит оно самым страшным из оскорблений. Маленький нюанс: Инне это отец объяснить потрудился. Инне, не Инге.