Играй в меня - Ирина Шайлина

До Светки я добралась к концу рабочего дня. Вовремя — она уже упаковывалась в шубу. Я мялась, не зная, как подвести разговор к нужной теме. Света ждала. Интересно, а про меня она тоже сплетничает? Наверняка.

— Андрею Семёновичу что-то нужно? — спросила она.

— Да, насчёт пригласительных, — стушевалась я. — Сказали, список гостей не полон. О каких-то персонах то ли забыли, то ли не знали.

— Чернов! — вскрикнула Света. — Боже, я и сама забыла! Какая ты умница, Катя. Нам бы головы пооткручивали. Столько денег московских приехало, а мы их чуть не профукали.

Я едва устояла на ногах. Чернов — это Димка. Но сколько Черновых в России? Наверняка сотни и даже тысячи. Зачем Димке приезжать, он одиннадцать лет сюда носу не казал…

— Я тебе почтой выслала, — защелкала по клавиатуре Светка. — Имена их, адрес, на которые пригласительные надо будет доставить. С супругой, разумеется. Все, пока.

Расцеловала меня в обе щеки, словно мы дружили, закрыла кабинет и убежала. Я вернулась к себе. Достала пригласительный. Дрожащими руками вписала в него имена — Чернов Дмитрий и Чернова Юлия. Жена. Я даже знала, как она выглядит — не сдержалась пару раз, залезла на её страничку в сети. Красивая. Но личной информации почти нет, фотографий мало. Быть может, у них даже дети есть? От этой мысли стало дурно.

Пригласительный я вложила в конверт и надписала адрес. Его доставит курьер — это уже не моя забота. Моя забота — сбежать. Смешно, но сбежать хотелось. Точнее, не смешно, грустно. Печально. Увидеть его хотелось так, что впору пальцы кусать, чтобы больно, до крови. Не раз и не два мне хотелось в Москву ехать, чтобы хоть со стороны посмотреть. А теперь он сам возвращается. А мне стыдно… что я стала такой. Не хочу, чтобы он меня видел.

С такими дурными мыслями я и выходила из офиса в числе последних — ударная работница. Моя машина стояла на парковке как ни в чем не бывало. Резина новая, зимняя. И мотор не чихает, а ведь и правда чихал. Хотелось сесть за руль, ударить по газам, и прочь из этого города, который мне ловушкой стал.

Но поступила я иначе. Поехала по уже заученному наизусть адресу. Небольшой, на несколько квартир, трехэтажный дом в самом центре. Забор кованый, камеры, замок. Не подобраться. Номер квартиры я знала, подъезд один — высчитать нужные мне окна труда не составило.

Окна светились. Все. Димка темноту не любил, поэтому свет включал везде — ему так было комфортнее. Я ходила за ним и выключала, меня горящий попусту в туалете свет раздражал.

Значит, здесь. И правда, вернулся. Зачем? Раком ставить? Весь город? Или только тех, кто вынудил его сбежать, вынудил ненавидеть? Мне горько. Если кого он и ненавидит, то меня. И боюсь, одной лишь сексуальной позой я от него не отделаюсь. Он считает, что ему жизнь сломали, хотя посмотреть, где он, где я? Димка здоров, богат, женат даже… Наверняка все так же красив.

В машине я сидела два часа. Меня выкручивало от осознания того, что он настолько близко. Я убеждала себя — это не любовь. Любовь давно уже умерла, в корчах. Это просто тоска по жизни, в которой все было не так погано. И надежда в ней была, и свет.

А сейчас одна темень. И снег идёт — ни конца, ни края ему. Правильно Димка сделал, что зимой вернулся. Все самое ужасное в моей жизни должно случаться именно зимой.

Телефон тренькнул. СМС.

«Если сейчас оттуда не уедешь, я тебя за шкирку выволоку и трахну под его окнами»

Сенька. Я обернулась. Следит, что ли? Улица была пуста и темна. Рисковать я не стала. Сенька сумасшедший, с него станется воплотить обещанное в жизнь. А я не хочу, чтобы Димка знал, насколько низко я пала. Если повезёт, мы даже не увидимся. Будет думать, что я умница. Хорошая. Может, даже замужем. И ребёнок у меня. Девочка с бантиками.

Кому я вру? Наверняка он уже все про меня знает. И найдёт меня точно. Землю мерзлую жрать заставит. И счастлив будет….

Ночью никак не могла уснуть. Лежала в темноту смотрела. Моя квартира была настолько белой, что даже ночь её не могла вычернить, сколько не старалась, и это мне нравилось. Лежала, потом вставала, шла к окну. Выглядывала на улицу. Там, во дворе, десятки машин. Может, в одной из них Димка? Сидит, ненавидит меня. И уехать не может, как я…

Мысль была такой навязчивой, что хотелось спуститься, выйти в морозную ночь и ходить от одной машины к другой, заглядывая в окна, не прячут ли они Диму…

Дурь я решила выбивать ударным трудом. Включила свет, принесла пену для чистки ковров, хотя ещё недавно думала просто отвезти жертву своего пьянства в химчистку. И принялась за дело. Рудольф равнодушно смотрел на меня из-за стекла. Наверняка он думал, что мне место в психушке, рядом с Лялькой.

— И не мечтай! — ткнула я пальцем в аквариум. — Если я попаду в психушку, кто тебе будет покупать мерзких живых червей? А воду менять в столитровом бассейне, который по недоразумению называется аквариумом? Никто! То-то же!

Рудольф снова отвернулся. Я дочистила ковёр, убеждая себя, что все нормальные люди занимаются этим в два часа ночи.

Думать о Димке на ночь не стоило. Но когда моя голова меня слушала? В итоге сон вышел слишком реалистичным. Я даже не знала, что помню настолько хорошо, каждую мелкую, ненавистную деталь…

— Вы умрете, — равнодушно говорит врач. Так, словно его это не волнует, а может, он просто утомился меня переубеждать. — Понимаете?

Я кивнула. Я правда понимала. И то, что умирать не хочется — мне же девятнадцать только. А думалось о всяких глупостях: что стул неудобный — резьба на спинке — кто вообще придумал такое? Врезается в кожу. На таком только сидеть и думать о скорой смерти. От окна свозит. На подоконнике кактус. Кактус мне жаль — мерзнет же. Настолько жаль, что хочется домой забрать и отогреть. Но домой мне его никак нельзя. Я же умру, кто о нем будет заботиться?

— Я дал вам номер телефона. По нему позвоните обязательно. Я могу поговорить с вашей матерью?

— Не нужно, — прошу я. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы она знала. Пока…

— Вы не имеете права скрывать от неё такую информацию, — врач смягчается, но не сильно. — И рожать вы не можете. Понимаете? С вашими патологиями сердца беременность прерывают на любом… Слышите? На любом сроке! У вас только девять недель, а сердце уже сбоит. Вы надеетесь, что сумеете доносить этого ребёнка? А если доносите и умрете? Кому вы его оставите? Ребёнок — это не игрушка…

Он все говорит, говорит, сыплет терминами. Рассказывает о моих клапанах и сосудах. А я ухожу. Уношу с собой своего ребёнка в животе, своё никудышное сердце в груди. И думаю, что идти мне некуда. Что у мамы тоже сердце, и её волновать никак нельзя. А у меня… просто сложно все…

Проснулась я так резко, даже не сразу поняла, что не иду домой, бережно неся в себе ребёнка, что много лет прошло. Я лежу в одинокой постели, и у меня не то что ребёнка, даже кота нет. Только Рудольф. И горько стало так, что хоть волком вой. Я свернулась калачиком, уткнулась лицом в колени, а потом вцепилась в свою кожу зубами в надежде, что боль отрезвит. Помогло — выть перехотелось. Но легче не стало.