Пышная Света #звездаРунета - Лена Харт

У забора, разделяющего мой участок и соседский, стоит невысокая, жилистая старуха в цветастом платке и телогрейке. Лицо в морщинах, как печёное яблоко, но глаза ярко-голубые, острые, пронзающие насквозь. Она опирается на калитку и смотрит на меня так, будто я самое нелепое существо, которое она видела со времён царя Гороха. Баба Зина?

— Дуська, а ну иди сюда, поганка! — кричит она козе.

Коза по кличке Дуська, услышав хозяйку, теряет ко мне всякий интерес, издаёт победное «ме-е-е» и трусцой бежит к забору.

Старуха открывает калитку и входит в мой двор. Подходит, останавливается надо мной, сидящей в луже.

— Валькина внучка? Света, ты что ли?

— Я, — пищу, пытаясь отлепить мокрые джинсы от… всего.

— А я Климу, что тебя вытащил, говорила, не наша это машина, городская. Фифа какая-то приехала, — она обводит меня взглядом с головы до ног, задерживаясь на одинокой туфле, торчащей из грязи. — И угадала ведь. В туфлях она вышла! Ты бы ещё вечернее платье надела кур кормить.

Жар снова обжигает щёки.

— Я не собиралась… Оно само так получилось! — начинаю оправдываться.

— Само у нас только крапива растёт, — рубит она. — А в остальном голова нужна. Валька-то, покойница, хваткая была, а в тебе, видать, вся порода на туфли эти ушла.

Соседка протягивает мне сухую, узловатую руку.

— Вставай, горе луковое. Простудишь себе всё, что ещё не простудила.

Хватаюсь за её руку. Она оказывается неожиданно сильной И Одним рывком ставит меня на ноги.

— Спасибо, Зинаида Павловна.

— Да ладно, — машет она рукой. — Дом-то открыла? Холодно, небось? Печку топить умеешь?

— Нет, — честно признаюсь.

— Ясно-понятно, — вздыхает она с таким видом, будто я только что призналась в неумении дышать. — Деревянная. Ладно, сейчас покажу. А ты это… — она снова окидывает меня критическим взглядом, — переоденься во что-нибудь человеческое. И сапоги мои старые возьми в сенях, резиновые, утонешь, но лучше, чем в этих… гвоздиках.

Она разворачивается и решительно направляется к дому, а я плетусь за ней, грязная, мокрая и окончательно раздавленная.

И в этот самый момент, в апогее моего унижения, я слышу знакомое дизельное рычание.

Трактор.

Тракторист, как уже выяснилось, Клим медленно катит трактор по дороге мимо моего дома, и, конечно, не может не заметить нашу процессию: я, облепленная грязью, словно болотная кикимора, послушно плетусь за Зинаидой Павловной, чьё презрение ощутимо даже в воздухе. Сбоку нас сопровождает Дуська, коза с наглой мордой победительницы, которая, кажется, только что выиграла этот раунд жизни.

Я жду знакомого взгляда, полного холодного осуждения, и приподнятой брови, готовой выразить всё его недовольство, но вместо этого замечаю, как уголок его рта дергается сначала один раз, затем второй, и постепенно складывается в едва заметную, сдержанную, но совершенно отчетливую ухмылку, словно он не просто смотрит, а с откровенной иронией наслаждается происходящим.

Наши глаза встречаются на долю секунды. В его тёмных омутах пляшут смешинки. Жар пробегает по коже, несмотря на мокрые джинсы и апрельский холод.

И в этот момент я понимаю две вещи.

Первая: я его ненавижу.

Вторая: заставить этого человека улыбнуться куда более амбициозная задача, чем поднять KPI на двести процентов.

Трактор уезжает, а я остаюсь стоять посреди двора, и впервые за последние сутки внутри шевелится что-то, кроме стыда и отчаяния... азарт.

Глава 3. Война за яйца

СВЕТА

— Что встала, как памятник собственному фиаско? — Зинаида Павловна выдёргивает меня из ступора. — Идём, печь покажу. А то околеешь тут до утра, и придётся Климу тебя ещё раз вытаскивать, только уже не из грязи, а из дома. Ногами вперёд.

Перспектива так себе. Соглашаюсь без слов и, стараясь не смотреть на ухмыляющуюся козу, ковыляю за ней в дом.

Внутри, под её чутким руководством, я знакомлюсь с главным агрегатом моего нового жилища. Печь возвышается у стены, огромная, белёная, с чугунными кольцами и заслонкой. Смотрит на меня, как на личного врага. Зинаида Павловна, сыпля терминами вроде «вьюшка» и «поддувало», пытается впихнуть в мою городскую голову вековую мудрость. Я послушно поддакиваю, делая вид, что понимаю, хотя единственное, что мне ясно: если я сейчас не запишу всё на диктофон, через минуту забуду.

— Поняла? — спрашивает она, закончив лекцию.

— Записано, подчёркнуто, принято к сведению, — бормочу я.

Кажется, проще запустить рекламную кампанию с нулевым бюджетом, чем растопить эту чугунную крепость.

— То-то же, — хмыкает она, не обманувшись ни на секунду. — А теперь главный вопрос. Жрать-то поди охота?

Живот, услышав знакомое слово, издаёт громкий и жалобный стон, настолько отчаянный, что даже Дуська за забором, кажется, сочувственно блеет. В Москве я могла одним звонком заказать суши, пиццу или модный боул с киноа. Здесь мой единственный провиант состоит из полупустой пачки диетических хлебцев в сумке, которые сейчас кажутся насмешкой над самой идеей еды.

— Есть немного, — признаюсь, отводя глаза.

— Немного у неё! — Зинаида Павловна всплескивает руками. — Вон, одна щека другую догоняет. Иди к Климу. У него и яйца, и молоко, и хлеб Матрёна печёт ему персонально. Может, и тебе кусок отломит. Если заслужишь.

Мамочки мои. Снова к нему. К ходячему укору всему моему существованию. Но голод не тётка, а суровый и прагматичный менеджер проектов. И сейчас мой главный проект называется «Выжить до завтра».

— А где он живёт, этот… Клим? — спрашиваю, пока мы идём к баб Зине, где я надеваю в сенях старые резиновые сапоги. Они на два размера больше, и ноги в них болтаются, как карандаши в стакане.

— Там, где порядок, — коротко отвечает старуха, указывая в конец улицы. — Его дом от твоего отличишь, даже если ослепнешь.

Она не соврала. Ферма Клима оказывается полной противоположностью моему запущенному участку: крепкий дом, обшитый сайдингом, ровный забор, аккуратные постройки, где ни одна травинка не смеет выбиться из общего строя. Его двор выглядит как образцовая презентация для инвестора, а мой напоминает черновик, который забыли удалить.

Сам хозяин обнаруживается у поленницы.

И я замираю посреди дорожки, будто налетела на стеклянную стену.

Он снял свою клетчатую рубашку и остался в одной выцветшей серой майке, которая прилипла к спине мокрыми пятнами. Рубит дрова под солнцем, клонящимся к закату, и каждый луч прорисовывает линии его фигуры с безжалостной четкостью. Широкие плечи напрягаются в такт взмахам топора, мышцы перекатываются под кожей, словно живые существа, готовые вырваться наружу. Капля пота медленно скатывается по его затылку и исчезает под воротом майки, оставляя влажный след на загорелой коже.

Лёгкие отказываются работать, горло сдавливает невидимая наждачка, а собственные руки вдруг становятся неуместными и