Живу тобой одной - Стефани Блейк

Нат, с густой гривой волос и не менее густой бородой, возвышался, как башня, над хрупкой фигуркой жены. Нельзя сказать, чтобы высказывание Аманды его потрясло или разозлило, – нет, он сохранял спокойствие и терпимость. Он обнял ее за плечи руками, без труда поднимавшими стопудовые сланцевые глыбы. Однако сейчас его прикосновение было таким осторожным, что она его почти не почувствовала.

– Нет, – мягко произнес он. – Я ими не владею. Они принадлежат Найтам, всем Найтам – моему отцу, мне, моим сыновьям, их будущим сыновьям и всем нашим потомкам. Навечно. Так же как и все остальное в селении Найтсвилл. Одно название уже говорит само за себя.

Аманда выглянула из кухонного окна. За двором виднелось кладбище. В лунном свете его надгробные плиты казались причудливыми фантомами.

Она едва заметно содрогнулась.

– Найтсвилл… Как это ужасно – принадлежать названию. – Глаза се стали бездонными. – Мы ведь с тобой тоже ему принадлежим, Натаниэль. Наверное, даже больше, чем все остальные.

Невзирая на сопротивление мужа, Аманда еще шесть лет после свадьбы проработала учительницей в начальной школе Найтсвилла. Школа состояла из одной классной комнаты, в которой одновременно обучались шестьдесят с лишним мальчиков и девочек в возрасте от пяти до шестнадцати лет. Поддерживать порядок на уроках, не говоря уже о том, чтобы проводить одновременное обучение в классах с первого по шестой, оказалось непосильной задачей для обычного учителя.

Осенью 1904 года терпению Натаниэля пришел конец.

– Попробуй только начать этот учебный год – и я вытащу тебя из этой проклятой школы за волосы! Клянусь, если понадобится, запру тебя в комнате!

Аманда пыталась его урезонить:

– Натаниэль, но я же не могу уйти, не предупредив заранее, за один семестр. За это время они, по крайней мере, смогут подыскать замену. Не так-то легко найти кого-нибудь, кто бы согласился работать здесь.

– А в чем дело? Что такого плохого в Найтсвилле? – обиделся Натаниэль.

Аманда вздохнула.

– Помимо всего прочего, он затерян в лесах. А сама работа… В городе работать намного легче, а платят там вдвое больше.

– Не хочу ничего слушать! – взорвался Натаниэль. – Ты уходишь, и точка! И пусть эта чертова школа закроется, пока не найдут другого учителя.

Глаза Аманды вспыхнули, как всегда, когда ее обуревали сильные чувства.

– Это несправедливо, Натаниэль. Школу и так слишком часто закрывали. Многие дети отстают на два-три года по своему возрасту. Если они еще больше отстанут, они вообще забросят учебу.

– И пусть, невелика беда. В жизни им надо знать, как добывать сланец, как обращаться с плугом и как делать детей.

Голубые глаза засияли коварным удовлетворением.

– Вот этому-то в школе не учат, правда, Натаниэль? Ни в школе, ни в каком другом месте не научишься делать детей.

Лицо его осталось непроницаемым. Лишь костяшки пальцев, крепко сжатых в кулаки, побелели. В голосе зазвучал лед.

– У нас в роду всегда так. Отцу исполнился сорок один год, когда моя мать в первый раз забеременела.

– Но тебе-то уже пятьдесят четыре.

Он поднял руки, долго смотрел на них. Руки с толстыми венами, ссадинами и мозолями, похожие по цвету и по фактуре на кору дуба. И весь он казался таким же крепким и несгибаемым, как дуб.

– Если бы ты сидела дома, как другие жены, и занималась домашними делами, может быть, это произошло бы скорее. – Казалось, весь его гнев и решимость куда-то улетучились. – Подавай заявление об уходе и можешь остаться еще па один семестр. Только на один!

– Спасибо, Натани…

Прежде чем она успела договорить, он повернулся и вышел из комнаты.

Школа представляла собой белое четырехугольное здание, похожее на коробку, с небольшой башенкой над парадным входом. Каждое утро, точно без пятнадцати минут девять, Аманда звонила в звонок, созывавший детей Найтсвилла в класс. Она дергала за веревку звонка, пока не начинали болеть руки.

Ученикам, закончившим шестилетнее обучение в Найтсвилле, приходилось ходить пять миль пешком вниз по реке до Клинтона, где находилась средняя школа.

В школе Найтсвилла не хватало учебников и грифельных досок, однако само здание отличалось надежностью и удобством. Зимой, когда морозы достигали тридцати градусов, а ветры и бураны завывали, как демоны в аду, в школе было теплее и уютнее, чем во многих домах поселка. Огромная пузатая печь на карликовых ножках, стоявшая посредине классной комнаты и топившаяся углем, в соединении с теплом, исходившим от тел учеников, надежно защищала от промозглых сквозняков, несмотря на то что окна и стены казались ледяными.

В то время все дома в поселке имели уборные во дворе, и школа не составляла исключения. Ее отхожее место располагалось на расстоянии примерно в сто футов, в глубине леса, и в холодное время это, конечно, являлось существенным недостатком. Зимой ученики предпочитали терпеть до последнего, чем отправляться в путешествие к «ледяному домику», как они его называли. Однако к концу учебного года, в мае– июне, когда наступала жара, учителя и ученики сходились во мнении, что отхожее место следовало бы отодвинуть еще дальше в лес.

Школьный «туалет» – на этом названии настаивала Аманда – представлял собой грубо сколоченную хибару с деревянной перегородкой посредине. Одна половина «для мальчиков», другая – «для девочек». В задней стене каждого отделения имелось небольшое окно. Несколько лет назад, после бесчисленных жалоб девочек на то, что ребята «подглядывают», окно в девичьем отделении замазали черной краской. Однако это нисколько не повлияло на решимость мальчишек все видеть собственными глазами. Стены девичьего отделения пестрели дырочками и отверстиями, которые девочки с таким же упорством залепляли глиной и смолой.

Прошло две недели первого семестра 1904 года. Бабье лето обмануло все ожидания: стояла свежая, прохладная погода; душный, влажный воздух, казалось, совсем не двигался. Он висел над рекой, над долинами, как застоявшаяся болотная вода.

В пятницу, во время дневного перерыва, Аманда сидела за своим столом, лениво откусывая маленькие кусочки от сандвича с цыпленком и радуясь, что рабочая неделя позади. Почти все ученики уходили на ленч по домам, давая учительнице восхитительную возможность провести час в полном одиночестве. Аманда использовала это время еще и для того, чтобы проверить тетрадки. Ела она всегда одно и то же – сандвич, иногда с какими-нибудь фруктами.

Какая-то девочка, громко топая, вбежала в классную комнату. С легким раздражением Аманда подняла глаза от бездарного сочинения, посмотрела на стенные часы. Прошло меньше получаса от обеденного перерыва.

– Ты рано пришла, Лиззи, – сказала она резче, чем ей бы хотелось.

Десятилетняя Лиззи Уильяме, толстая, неловкая, с круглым поросячьим лицом и прямыми светлыми волосами, плюхнулась на сиденье прямо перед Амандой с такой силой, что едва не опрокинула чернильницу.