Дневник памяти - Николас Спаркс

К счастью, отец наконец-то взял дело в свои руки. Оставил сына в школе, а после уроков стал брать с собой на лесосеку, где работал, – подбирать и складывать деревяшки. «Неплохо побыть немного вместе, – говорил он. – Так и мне мой папаня, бывало, говорил».

За работой отец рассказывал Ною о повадках зверей и птиц или вспоминал истории и легенды Северной Каролины. Несколько месяцев спустя мальчик вновь заговорил, хотя и не слишком бегло. Отец решил, что сыну поможет чтение стихов. «Научись хорошенько читать вслух, и у тебя не будет проблем в любом разговоре». Отец снова оказался прав – в течение года от заикания не осталось и следа. Однако Ной по-прежнему приходил к отцу на работу – просто чтобы побыть рядом, – а по вечерам читал вслух Уитмена и Теннисона. Отец слушал, медленно покачиваясь в кресле-качалке. С тех самых пор Ной полюбил поэзию.

Повзрослев, он проводил большую часть выходных и каникул в одиночестве. Сплавлялся вдоль леса на своем первом каноэ, преодолевая около тридцати километров по Брайсес-Крик, и, когда места становились совсем уж непроходимыми, проделывал оставшуюся часть пути пешком – до самого побережья. Странствия по новым, неизведанным краям были его страстью, и он часами бродил по лесу или сидел под дубом, тихонько насвистывая или наигрывая на гитаре. Единственными его слушателями оказывались бобры, гуси и голубые цапли. Любой поэт скажет, что уединение возвышает душу.

Хоть он и был тихоней, годы тяжелой работы на лесосеке сделали свое дело – Ною легко давались многие виды спорта, а такие ребята всегда популярны в школе. Ему нравились футбол и легкая атлетика. Впрочем, хотя его товарищи по команде проводили вместе и свободное время, Ной редко к ним присоединялся. Но никто не называл его высокомерным, скорее считалось, что он несколько взрослее сверстников. Несколько раз Ной даже заводил подружек, и все же ни одна из них не тронула его сердца. Это удалось только Элли.

Его Элли.

Ной припомнил ночь после праздника и разговор с Фином. Фин хохотал тогда и пророческим тоном предсказывал, что, во-первых, Ной и Элли неминуемо влюбятся друг в друга, а во-вторых, из этого ничего не выйдет.

Ною показалось, что клюнуло. Уж не окунь ли?.. Увы, поплавок замер.

Предсказания Фина сбылись. Большую часть лета Элли только и делала, что извинялась перед родителями за то, что опять виделась с Ноем. Не то чтобы парень им не нравился, нет, он просто был не их круга, слишком беден, им не хотелось, чтобы у дочери возникло к нему хоть сколько-нибудь серьезное чувство, «А мне наплевать, что думают родители, – упрямо говорила Элли. – Я люблю тебя и никогда не брошу. Мы все равно будем вместе!»

И все же они расстались. В начале сентября, когда урожай табака был собран, Элли пришлось возвратиться в Уинстон-Сэйлем вместе с семьей. «Кончилось лето, но не наша любовь, – сказал ей Ной в минуту расставания. – Наша любовь – навеки». И это не сбылось. По непонятным Ною причинам Элли не ответила ни на одно из его писем.

Он решил уехать из Нью-Берна, надеясь, что новые впечатления вытеснят из головы образ Элли. К тому же наступала Великая депрессия, и зарабатывать на жизнь становилось все сложнее и сложнее. Сначала Ной отправился в Норфолк и полгода работал на овечьей ферме, а когда работы не стало и там, двинулся в Нью-Джерси, где, по слухам, дела шли лучше.

Он тут же нашел место в фирме, которая занималась сбором утиля, – отделял металлолом от всего остального. Хозяин, старый еврей, которого звали Моррис Голдман, был уверен, что металлолом скоро пригодится: в Европе назревала война, в которую неизбежно окажется втянутой и Америка. Ною было наплевать – он просто радовался, что нашел работу.

За годы, проведенные на лесосеке, Ной привык к тяжелому физическому труду и старался изо всех сил. Не только потому, что это на самом деле помогало забыть про Элли, но и потому, что иначе не умел. Отец часто повторял: «Работай честно. Не отработать зарплату – то же, что своровать».

Хозяину это нравилось. «Ай-ай, такой хороший мальчик, и вот беда – не еврей!» – сокрушался старый Голдман. В его устах это был высший комплимент.

Ночью мысли об Элли возвращались. Раз в месяц Ной писал ей и тщетно ждал ответа. Наконец он заставил себя признать, что проведенное вдвоем лето останется единственным воспоминанием о девушке, и написал еще одно, прощальное письмо.

А забыть ее так и не смог. Три года спустя Ной поехал в Уинстон-Сэйлем в надежде отыскать Элли. Нашел ее дом и, обнаружив, что семья переехала, сначала попытался узнать у соседей новый адрес, а потом позвонил в «Р. Дж. Рейнолдс». К телефону подошла новенькая девушка-секретарь, она не слышала прежде названной Ноем фамилии, но любезно предложила поискать в архивах. Оказалось, что отец Элли уволился, не оставив никаких координат. На этом Ной и закончил поиски.

Еще восемь лет он работал на Голдмана. Сначала простым рабочим – весь персонал компании составлял тогда двенадцать человек, – потом фирма разрослась, и к 1940 году Ной практически вел весь бизнес: под началом у него состояло тридцать человек. Голдман стал крупнейшим сборщиком металлолома на всем восточном побережье.

Женщин Ной не чурался. С голубоглазой и темноволосой официанткой из соседней кафешки у него даже возникли серьезные отношения. Они встречались два года и были довольны друг другом, но Ной так и не ощутил ничего похожего на то чувство, которое питал когда-то к Элли.

Новая знакомая была несколькими годами старше Ноя и с удовольствием учила его науке любви – где погладить, как поцеловать, какие слова прошептать на ушко. Иногда они весь день проводили в объятиях друг друга и расставались вполне довольные.

Официантка понимала, что у них нет общего будущего. Как-то, незадолго до расставания, она сказала Ною: «Хотела бы я дать тебе то, что ты ищешь, да что это – понять не могу. Часть твоего сердца закрыта от всех, включая меня. Ты не со мной, даже когда мы вместе. Ты с кем-то еще».

Ной было заспорил, но она только рассмеялась: «Я – женщина, меня не проведешь. Бывает, смотришь на меня так, словно ждешь, будто я по мановению волшебной палочки превращусь в нее…» Через месяц официантка сообщила ему, что повстречала другого. Ной не обиделся. Они расстались друзьями, и на следующий год молодой человек получил от нее открытку с сообщением о свадьбе.

Раз в год, на Рождество, Ной навещал отца. Они много разговаривали, ходили на рыбалку, иногда путешествовал и по побережью.

Голдман оказался прав – в декабре 1941-го, когда Ною исполнилось двадцать шесть, японские самолеты нанесли коварный удар по военно-морской базе Перл-Харбор, началась война. Через месяц Ной явился в офис хозяина и сообщил, что записался добровольцем. Потом съездил в Нью-Берн – попрощаться с отцом. Несколько недель спустя он уже был в лагере для новобранцев. Там его нашло письмо от Голдмана, с благодарностью за работу и сертификатом, удостоверяющим право Ноя на небольшие проценты, в случае если фирма Голдмана когда-нибудь будет продана. «Без вас я ничего не добился бы, – писал бывший хозяин. – Вы очень порядочный молодой человек, хоть и не еврей».