Сказка для двоих - Кира Буренина

— Валера, давай собирать народ в выходные, — уговаривала Лана мужа, — мне же по утрам рано вставать, а потом ехать целый час до работы!

Валера мило отшучивался, и все оставалось без изменений. В глубине души Светлана жалела мужа, по-прежнему опекала его, заботилась о его душевном спокойствии. Втайне от Валеры она уговаривала свекровь и свекра серьезно поговорить с сыном, пристроить его на хорошую работу. К сожалению, Валера равнодушно относился к попыткам жены найти ему занятие. Он словно пережидал тяжелые времена в надежде, что все в конце концов уладится само собой и вернется на круги своя. «Нет, Светлана, разбирайся с ним сама, — качала головой свекровь на просьбы Ланы урезонить сына. — Валерик вырос на сливках, я буквально его выкормила ими. И угодить ему совсем не просто». И Лана изо всех сил старалась угодить своенравному супругу, хотя в глубине души уже понимала, что прежних жарких чувств к Валере не воскресить. Семейная жизнь разочаровала Светлану, по ночам она часто плакала, прислонясь лбом к кухонному окну.

Вскоре стало известно, что Валера изменяет ей с другими женщинами… Странное оцепенение овладело Ланой. Плакать по ночам она перестала. Случись это раньше, Светлана, может быть, кинулась бы выяснять с кем-то отношения, бороться за мужа… Теперь… Теперь она чувствовала скорее облегчение, чем обиду и боль, словно с груди наконец кто-то свалил большой и тяжелый камень, давно мешавший ей дышать в полную силу, а значит, и жить.

Спокойствие и равнодушие жены пошло Валере на пользу. Сначала он перестал собирать шумные компании, потом разлюбил тусовки и стал морщиться от выступлений Жванецкого, которого раньше цитировал наизусть. Не без помощи отца он поступил в аспирантуру, и теперь его больше всего на свете интересовали древненемецкие диалекты. Он мог часами декламировать «Песнь о Нибелунгах» или «Песнь о рыцаре Хильдебрандте». Когда Ковалев объявил, что будет писать диссертацию, Лана удивилась, родители обрадовались, а друзья при встрече начали недоуменно пожимать плечами мол, вот этот заумный сухарь, аспирант МГУ, и есть тот самый веселый, рисковый парень, которого они когда-то знали?!

Еще одним новым увлечением Валеры, помимо древнегерманских диалектов, стала политика. Ковалев бегал по митингам, примыкая то к одному движению, то к другому. Он страстно ругал Гайдара, с напряженным вниманием следил за заседаниями съезда народных депутатов, изучал биографию Черномырдина, призывал друзей и соседей голосовать за Ельцина. Домой он приходил поздно, чтобы поменьше общаться с женой, раздражающей его своими новыми нарядами и незнакомыми терпкими духами. Слова жены о том, что его аспирантской стипендии хватает только на два батона хлеба и полкило колбасы, окончательно выводили его из себя. Он начинал кричать.

— Чего тебе не хватает? Тряпки есть, муж есть, еда есть. Работаешь в хорошем месте, ходишь по ресторанам. Меня хочешь унизить? Я никогда не скажу и слова против твоих поздних возвращений и ресторанов, клянусь честью!

— Ах так! — заводилась Светлана. — Ты думаешь, я там красиво отдыхаю? А ты не задумывался, что я работаю как проклятая? Рестораны! — Она нарочито громко гремела кастрюлями. — Разве я их вижу? Для меня ресторанные стены одинаковы, разные только люди! Я ничего не помню, кроме перевода! А командировки! Что же ты о них не вспомнил? Ведь я там тоже отдыхаю!

— Не заводись. — И Валера закрывался газетой.

Скандалы случались все чаще; работа отнимала у Светланы все больше сил; Валера же словно забаррикадировался от всех проблем в своем маленьком уютном мирке древнегерманских диалектов. Правда, он научился извлекать пользу из домашних скандалов: распалял себя до «кровавых мальчиков в глазах» и выплескивал всю энергию, которая бушевала в нем, не находя должного применения, на Светлану, обвиняя ее в том, что она женила его на себе, испортила его молодую жизнь и помешала карьере.

Какой мужик станет терпеть рядом жену, зарабатывающую больше его?

Но однажды в ответ на свои упреки он не услышал ничего, кроме постукивания вешалок в шкафу и шуршания целлофановых пакетов. Зажав в зубах сигарету, Лана методично собирала свои вещи.

— Ты куда? — Валера беспомощно улыбнулся.

— Домой, — просто отозвалась жена, — к своим родителям.

— Как? Куда?! То есть…

. — Все, Ковалев. Всему есть предел. Я устала, безумно устала от тебя, твоих проблем, германских диалектов. Я устала быть твоей нянькой, мне скоро двадцать пять лет, и я хочу начать все сначала, понимаешь?

— Никуда я тебя не отпущу! — загрохотал он.

— А я тебя и спрашивать не буду! — отрезала Светлана, вытаскивая чемоданы в прихожую.

— Не пущу! — Он встал перед ней и раскинул руки.

— Брось! — жестко произнесла Лана и, отодвинув Ковалева в сторону, открыла дверь. Валера бестолково забегал, но Светлана ловко подхватила чемоданы и, вызывающе тряхнув головой, решительно двинулась к лифту.

Ноябрьское утро было стылым, опавшие листья примерзли к асфальту. Ноги Валеры в домашних тапочках быстро замерзли, но пока Светлана ловила такси, он стоял рядом и говорил, говорил…

— Иди домой, простынешь, — отмахивалась Лана от его слов. Притормозила «Волга», Светлана быстро договорилась с водителем, забросила в багажник чемоданы. Дверца машины звонко захлопнулась, отсекая Лану от недолгой замужней жизни.