Влюбленные антиподы - Ольга Горышина

— Я не о том, — он не отпустил меня, а наоборот притянул к себе обеими руками, теперь уже за талию. — Я не сдержался… Я не… В общем… Блин, Даш… Мне жутко тяжело с тобой говорить…

— Вот и не говори…

Я потянулась назад и легко разомкнула его руки. Слишком легко — до обиды, жгучей. И быстро прошла в дом. Взять телефон и… Уйти в помидоры. Засесть в них до ночи. До самой ночи.

— Даша…

Он стоял в дверях моей комнаты, заполняя собой весь проем. Я продолжала рыться в одежде, которую впихнула не глядя в шкаф, когда освобождала рюкзак для… арбуза! Где телефон?

— Ты что-то потеряла?

— Телефон, — буркнула я, не оборачиваясь.

— Он на кровати лежит, — ответил Кузьма тут же.

Точно! Я обернулась — но кроме телефона, там лежал уже и Кузьма. Он протянул ко мне руки и сказал:

— Вконтакте подождет.

Я осталась стоять. Комната маленькая, коленки все равно упирались в остов кровати. До боли. Жуткой. Которая разбежалась по всему телу, а потом сбежалась обратно и осталась в животе, камнем.

— Я хотела сфотографировать для бабушки помидоры, — проговорила я с паузами, точно робот.

— Потом. Потом сфотографируешь, — его пальцы продолжали перебирать воздух, потому что не могли дотянуться до меня. — Даш, иди сюда.

— Зачем?! — продолжал скрипеть робот.

— Для тебя. Чтобы ты не злилась. Я нормально. Потерплю до завтра.

Я продолжала стоять, не двигаясь. Точнее у меня двигалось все — даже самый тонюсенький волосок, который я не сумела сбрить под мышкой.

— Дашуль, иди сюда…

Он взял мой телефон и отложил на тумбочку, себе за спину, чтобы я даже при большом желании не сумела б до него дотянуться.

— Зачем? — повторяла я, уже не как робот, а как полная дура. Нет, как большая трусиха.

— Потому что у нас с тобой не получается разговаривать, — говорил Кузьма медленно, все сильнее и сильнее щурясь. — Зато очень хорошо получается целоваться. Давай делать то, что у нас получается.

Глаза его превратились в щелки. Что он вообще мог в них видеть! Я уже не видела ничего — все поплыло даже перед раскрытыми глазами, кроме белых простыней, они превратились в паруса, и я была безумно благодарна Кузьме, когда он протянул руки, чтобы я перестала стоять истуканом и мой парусник потерпел крушение в его объятиях. Голова мигом утонула в подушках — я перестала дышать. Вода бурлила в ушах и растекалась по всему телу — из моря я вылезала более сухой, а из кровати мне теперь вообще будет не вылезти — увязну, как муха в варенье, в собственном соку…

— Даш, сними аккуратно, пока не порвали…

Тонкие бретельки натянулись на предплечьях до предела, и я еле сумела подтянуть их обратно к плечам, чтобы снять сарафан по-человечески…

— Все снимай…

А разве было ещё что-то? Нет ведь…

И когда я осталась сидеть, стиснув пальцами простыни, Кузьма осторожно коснулся пупка, затерявшегося на моем провалившемся животе, и оттянул влажную резинку трусиков.

— Ничего, кроме пальцев, вставлять не буду, обещаю… — прошептал он, перемещая руку под резинкой на мое дрожащее бедро. — Ты в праве мне не доверять, я тоже… не особо себе доверяю. Так что я просто не разденусь…

Он замолчал, но рука продолжала тянуть в сторону самый тянущийся в мире трикотаж — и вот он натянулся уже, точно резинка на рогатке. Если Кузьма сейчас отпустит ткань, то мне будет больно. Мне так и так будет больно. Мне уже больно. В груди, в животе, в ногах и на языке, ещё дрожащим от поцелуев. Существуют люди, которым лучше целоваться, чем говорить. Кузьма из их числа, но не я…

— Давай все же завтра… — начала я срывающимся голосом, и его палец сразу же сорвался с резинки.

Она ударила меня, точно розга. И я непроизвольно поморщилась.

— Чтобы все было по-человечески.

— По ходу, у нас по-человечески ничего не может быть, — Кузьма отвернулся, явно обидевшись. — Завтра ты меня вообще не пустишь… Передумаешь. Или что-нибудь ещё будет…

Сердце стучало в груди, в животе и в ушах.

— Тогда, — голос пропал, я шептала. — Давай сейчас. Но по-нормальному. Ну и пусть, что без презерватива…

Я еле выговорила это слово и уж точно покраснела. У меня было красным все тело. От солнца и стыда.

— Первый раз, что ли? — добавила я, чтобы потом провалиться от стыда под кровать.

Но простыни, увы, подо мной не разверзлись. И я осталась сидеть на кровати. Голая и несчастная.

— У меня вообще-то первый, — буркнул Кузьма. — Я практикую безопасный секс во всех отношениях. Ты нет? Рисковая девочка?

Ага, рисковая… Девочка. Может, просто сказать ему правду? Хуже-то уже не будет. Хуже-то уже некуда…