Счастье по контракту - Джорджет Хейер

Пятью днями позже Адам выехал из Лондона в Линкольншир, обещая вернуться в течение недели. Он не просил Дженни сопровождать его, и она этого не предлагала. Он сказал ей, что едет по делу, связанному с его поместьем; а она ответила, что пусть он не считает, что обязан спешить обратно в город, если это окажется неудобно для него. Он ответил:

– Я не подведу тебя! Намечается ли в мое отсутствие какой-нибудь светский раут или что-нибудь в этом роде?

– О да, но это не имеет никакого значения! Если ты все еще будешь в отъезде, я вполне могу поехать с леди Оверсли. – И добавила не без юмора:

– Мне нужно научиться бывать на приемах и без тебя, а не то люди скажут, что мы совсем как готы. Наверное, мне следует завести – как у вас это называется? – чичисбея?..

– Если в результате, входя в дом, я каждый раз буду с ним сталкиваться, тогда не нужно!

Она рассмеялась:

– Этого не стоит бояться! Хотя в свое время у меня был поклонник. Он считал меня прекрасной хозяйкой.

– Скучный тип. Но должен признаться, я тоже так считаю.

Она тут же порозовела:

– Правда? Я рада.

Ему показалось трогательным, что она обрадовалась даже такой скромной похвале; он хотел было придумать, что сказать, но она опередила его, переведя разговор с себя и спросив, отдать ли ей необходимые распоряжения на конюшне или он предпочитает сделать это сам.

– Никаких распоряжений, – сказал он. – Я поеду на почтовых.

– Но зачем, когда у нас есть собственный экипаж, а также люди, которые просто засиделись без дела!.. А на почтовых тебя не довезут до самого Фонтли!

– Нет, меня высадят в Маркет-Дипинг, где Фельфам встретит меня на фаэтоне, а что до форейторов, то, должен признаться, мне кажется смехотворным содержать их, чтобы они били баклуши за твой счет. Твой отец по-прежнему настаивает на том, чтобы они служили? Почему ты их не уволишь?

– Им не нужно бить баклуши, – сказала она. – Они здесь не только для того, чтобы служить мне. Когда папа нанимал их для нас, он не на это рассчитывал. Ну, они будут служить мне, так же как и тебе, позднее, когда я повезу тебя в Фентли.

Он увидел, как она сжала губы, и попросил после минутного колебания:

– Оставь мне хоть чуть-чуть независимости, Дженни! Я не спрашиваю о твоих расходах и не хочу, чтобы ты отказывала себе в какой-то роскоши, но не рассчитывай, что я стану расшвыривать деньги твоего отца ради собственного шика. Не смотри так грустно! Путешествовать на почтовых вовсе не тяжело, уверяю тебя!

– Нет, но… твой отец так не делал, правда?

– Мой отец вел себя так, как будто был богачом вроде твоего. Это не тот пример, которому я стану следовать, даже будь у меня такое желание, которого кстати у меня, поверь, нет! Действительно, я не сделался бы счастливым, зажив как принц, так, как жил он, и чего, наверное, ты хочешь от меня.

– Ты должен поступать так, как тебе хочется, – сказала она смиренно.

Он не стал продолжать эту тему. Лед был слишком тонким, да он и не чувствовал в себе силы заставить ее понять то, что он даже самому себе не мог объяснить. Его собственная бережливость была лишена всякой логики: путешествовать общественным транспортом, ездить в коляске своего отца, предпочитая ее той блестящей, новой, которой его снабдили, не делать покупок без необходимости, – все это создавало лишь иллюзию независимости. Он знал это, но среди роскоши, которая окружала и душила его, он упрямо цеплялся за свою экономию.

Это было облегчением – сбежать от великолепия дома на Гросвенор-стрит, остаться одному, ехать домой; облегчением даже стало, когда он добрался до Фонтли, увидеть вытертый ковер, вылинявший ситец, кресло, покрытое парчой настолько старой, что она расползалась от прикосновения. Не было никаких современных удобств, никаких ванных с зеркалами, никаких патентованных масляных ламп, никаких усовершенствованных закрытых духовок в кухне; вода накачивалась в судомойню, нагретая в огромном медном котле, подавалась в спальни бидонами, все помещения, кроме кухни, где висела, черня потолок своей копотью, масляная лампа, освещались свечами. Дом на Гросвенор-стрит был залит светом, потому что мистер Шоли установил масляные лампы даже в спальнях; но в Фонтли до тех пор, пока во всех настенных канделябрах не зажигали свечей, оставались мили сумрачных коридоров, и человек шел по ним с единственной свечкой до кровати, оберегая ее пламя от сквозняков.

Вдовствующая годами пыталась уговорить пятого виконта отреставрировать Фонтли, справедливо полагая, что его обветшалость – это позор; и Адам, вернувшись сюда с Пиренейского полуострова, всем сердцем с ней согласился; но, когда он сбежал от диванного великолепия городского дома, все неудобства Фонтли показались ему восхитительными, и он бы враждебно отнесся даже к предложению заменить обтрепанный коврик, о который цеплялся каблуками. Он не вполне это сознавал, но в его голове жила ревнивая решимость никогда не допустить, чтобы руки Шоли прикоснулись к его дому: обветшалость не разрушала его обаяния, а золото Шоли уничтожило бы его в мгновение ока.

Но его терпимое отношение к упадку не распространялось на его землю. Здесь он желал любого современного усовершенствования, какого только мог добиться. Он мог позволить себе дурацкие сантименты в отношении драного коврика, но не тратил их на плохо осушаемое поле, на устаревший плуг или обваливающийся домик работника; и, если бы мистер Шоли разделял его любовь к земле, он, возможно, захотел бы вступить с ним в некое партнерство, поступившись гордостью ради своих акров. Но мистер Шоли, завороженный механическими приспособлениями, не питал никакого интереса к сельскому хозяйству. Рожденный в трущобах, выросший в городе, он не приобрел никаких фермерских традиций и не унаследовал никакой любви к земле. Это было выше его понимания – как можно хотеть жить где-то, кроме Лондона. Но он знал, что шишки (как он выражался) владели загородными имениями; и, поскольку имение весьма прибавляло шишке веса, ценность Адама в его глазах значительно возросла, когда он узнал от лорда Оверсли, что тот владеет обширным поместьем в Линкольншире и особняком, который фигурировал во всех путеводителях по стране. Лорд Оверсли говорил о Фонтли с благоговением. Мистер Шоли придерживался не слишком высокого мнения о старине, но знал, что шишки придают этому большое значение, и, безусловно, было предпочтительнее, чтобы Дженни стала хозяйкой старинного поместья. На его взгляд, это означало роскошную резиденцию, расположенную в обширном саду с такими украшениями, как декоративные водоемы, статуи и греческие храмы, и это все должно было быть окружено парком. Если бы он поразмыслил над этим делом, то посчитал бы, что к особняку должна прилегать ферма, удовлетворяющая хозяйственные нужды, но то, что владелец должен обременять себя заботами по управлению ею, он нашел бы абсурдным и даже неподобающим. Что касается остального хозяйства, он знал, что в сельскохозяйственном районе оно должно состоять в основном из ферм, которые сдавали арендаторам и с которых владелец получал большую часть своих средств. По его мнению, это был скудный источник дохода. Никто не убедил бы мистера Шоли, что фермерством создаются целые состояния: насколько он знал, это был такой же ненадежный бизнес, как и спекуляции на бирже. В любом случае это было занятие не для милорда – вмешиваться в подобные дела; то, что нужно было делать, делалось его доверенным лицом.