Эллиот Майлз - Т. Л. Свон

– Мы и есть партнеры.

– На неделю, Эллиот! Это не считается.

– Нет, мы же будем встречаться и дома, – возражает он. – Мы заключили договор, помнишь? Эксклюзивный секс без обязательств.

Я пытаюсь скрыть улыбку; это первый раз, когда он заговорил о чем-то, рассчитанном надолго.

– Так-так… – Он упирает руки в бока, словно вдруг разозлившись. – А ты с кем-нибудь это пробовала?

– Да, конечно. Для этого и существуют бойфренды.

– Тогда я твой бойфренд – на неделю!

Закатываю глаза, собирая свою одежду и раскладывая на кровати.

– Это уже считается, – упорствует он.

– На самом деле нет. – Я сбрасываю полотенце и надеваю трусы от купальника.

Он сграбастывает меня в охапку, пытаясь подсластить пилюлю.

– Я сделаю так, чтобы ты об этом не пожалела. – Его губы опускаются к моей шее.

– Нет! Дискуссия окончена. – Вывинчиваюсь из его рук и надеваю лифчик. – Одевайся, мы уходим.

– Куда?

– Да куда угодно, только бы подальше от постели, – снова улыбаюсь я, чувствуя шеей прикосновение его зубов.

– Это тебя не спасет, мне кровать не нужна. – Он притискивает меня к стене. – Я из тех мужчин, которым сгодится любая поверхность.

Отбиваясь, хохочу.

– Заткнись, дурак! Этому не бывать!

Канарские острова – то, о чем я мечтала. Солнце, песок и море, и все это на прекрасном фоне голубых небес. Мы ели в самых красивых ресторанах, часами валялись на пляже и пили коктейли в атмосферных маленьких прибрежных барах, засиживаясь далеко за полночь.

Это место – рай на земле. Старинные разноцветные домики карабкаются высоко в горы, обращенные лицом к океану. Никогда не была в таком идеальном краю.

Три дня.

Три волшебных дня – все, что потребовалось, чтобы превратить меня в прилежную ученицу Эллиота Майлза.

Мы часами разговаривали, смеялись, ели восхитительную еду и занимались любовью всеми возможными способами.

Ни неловкости, ни чуждости, все органично и красиво… то ощущение, которого я всегда искала.

Его темные ресницы трепещут, крупные губы слегка приоткрыты, и я смотрю, как поднимается и опускается во сне его грудь и белая простыня растеклась лужицей вокруг его бедер.

Эллиот Майлз – это сила, с которой приходится считаться. Это не его маска.

Это его суть.

Впервые в жизни я чувствую, что меня слышат по-настоящему.

И знаю, что это звучит абсурдно, даже для меня самой… потому что, как бы много я ни знала об Эллиоте Майлзе, роль хорошего слушателя – явно не его конек.

Я лежу на боку, опираясь на локоть, и смотрю на него… занимаюсь этим уже больше часа. Мне надо в туалет, но я не хочу вставать и тревожить безмятежный объект моего созерцания.

Мои глаза путешествуют по его широкой груди, потом ниже, к пупку и узкой дорожке черных волосков, уходящей под простыню. Кожа у него оливковая, волосы темные.

Физически он красивый мужчина.

Но мне известна одна тайна Эллиота Майлза: эта тайна могла бы разжигать войны, приканчивать мечты и осветить целый город с космической орбиты.

Его сердце – вот его сила, и, возможно, мне не удастся оставить его себе.

Но я буду вечно дорожить этой неделей, когда оно было в моих руках.

Его веки, вздрагивая, распахиваются, и он хмурится, сосредоточивая взгляд на моем лице, а потом расплывается в ленивой сексуальной улыбке. Той, от которой у меня теперь зависимость.

– На что это ты смотришь? – шепчет он, притягивая меня к себе на грудь, крепко обнимает и целует в лоб.

– Всего лишь на твою козлиную морду.

Он усмехается, и его усмешка, гортанная, хрипловатая, обволакивает теплом мои чувства.

– Бэ-э-э! – говорит он.

Я громко смеюсь.

– Козлы не блеют.

– А что же тогда они делают?

– Они говорят «мэ-э-э».

– Значит, они млеют?

Он переворачивает меня на спину, ложится сверху, и его губы нежно завладевают моими.

– Что ж, если блеять ты мне не даешь, тогда заставь мычать. – Он всовывает колено между моих ног, разводя их.

Я улыбаюсь ему. Ох уж этот мужчина!

– Ты имеешь в виду как корова?

Он хмыкает.

– Я чертов призовой бык, Кейт! Я тебе уже говорил.

Эллиот

Иду за этой маленькой аппетитной задницей по тропе – черные леггинсы, белый танк-топ, блондинистый хвост, покачивающийся при каждом ее шаге.

Какое дивное зрелище!

Мы с Кейт лезем в гору, и гора эта крутая. Она оборачивается и смотрит мне за спину.

– Ой, Эл, посмотри только на это!

Я тоже оборачиваюсь, и мы обводим взглядом открывшийся перед нами вид.

Она мечтательно улыбается ласковому ветру, а я смотрю на нее.

– Это так красиво, – шепчет она.

– Да, очень красивая, – улыбаюсь я.

Ее глаза находят мои, и она смущенно улыбается мне.

– Я говорю о виде.

Я беру ее руку в свои и целую кончики пальцев.

– Я знаю.

Она мягко улыбается.

– Можно, я нас сфотографирую?

– Если хочешь.

Она достает телефон, прижимается к моему лицу щекой и делает наше фото на фоне природы. Смотрит на фотографию и озорно ухмыляется.

– Хочу увидеть, как ты выглядишь в кадре, пока не понес меня на вершину на закорках.

Смеюсь.

– Ангел, если тебе так хочется впечатляюще сверзиться с этой горы и погибнуть, то да, я тебя понесу.

Она разворачивается и идет дальше по тропе.

– А вот я могла бы тебя нести, – небрежно отвечает.

– Даже не сомневаюсь, – пыхчу, карабкаясь вслед за ней. – Скаковые лошади на это вполне способны.

Она хохочет.

– Знаешь, я так давно не бывала в походах… на самом деле, с тех пор как погибли мои родители.

Я хмурюсь; она впервые обмолвилась об этом.

– Твои родители? Они оба умерли?

Она продолжает шагать передо мной.

– Да, погибли в автокатастрофе шесть лет назад.

Черт.

– Мне жаль.

– Мне тоже.

Продолжаем путь.

– Какие они были? – спрашиваю я.

Она оборачивается.

– Мама была похожа на меня.

– Значит, такая же секс-маньячка.

Кейт заливисто смеется.

– А мой отец был самый чудесный человек на свете.

Иду и внимательно слушаю.

– У нас была такая традиция, которую мы соблюдали по особым случаям.

Отдуваясь, карабкаюсь вверх. Мля, какой же крутой этот склон!

– И что за традиция?

– Есть мороженое в рожке.

Слушаю и улыбаюсь.

– Смотрим кино – едим мороженое в рожке. Что-то празднуем – едим мороженое в рожке. Когда я устроилась на свою первую работу, папа встречал меня с мороженым в рожке.

– Сто лет уже не ел такого мороженого, – говорю я.

– Я тоже… с тех пор, как он умер.

Некоторое время идем молча.

– А твои родители – какие они? – спрашивает она.

Я на секунду задумываюсь.

– Деловые. Занятые.