Возьми меня с собой - Нина Дж. Джонс

Но стоит мне только убедить себя в том, что незнакомец покажет, что мы — нечто большее, чем просто пленница и больной, извращенный псих, он опускает голову и снова натягивает маску на лицо.

Мои ожидания рушатся, и я рычу.

Если бы он просто это показал, пошел мне навстречу, я бы поверила, что этим утром произошла ошибка. Приступ паники, пищевое отравление. Но этим легким жестом он ясно дал понять, что я всего лишь его игрушка для траха.

Незнакомец встает и, развернув стул, направляется в ванную, чтобы проверить, насколько повреждена дверь. Это занимает всего несколько секунд. По пути он забирает использованные тарелки и столовые приборы.

Ночь пинком распахивает дверь и, прежде чем уйти, оборачивается и бросает на меня последний взгляд. Я не могу его понять. Я говорю на его языке, но не бегло. Может, я и поняла бы, покажи он мне больше, чем только глаза и губы. Но я чувствую, что это уже другой взгляд. С примесью огорчения и, возможно, сожаления. Хотя эти слова ему не свойственны, так что, скорее всего, я их себе придумываю.

Когда незнакомец уходит, я снова бросаюсь на кровать. Совсем, как он, я провожу руками по лицу и волосам, пытаясь понять, как такое тихое утро превратилось в ураган хаоса. Кажется, я теряю рассудок. И он не поможет мне его сохранить. Мне мало этой гребаной газеты, этой насмешки, подкинутой с целью напомнить, что всем на меня наплевать.

Он может мотать головой сколько угодно. Я знаю, что произошло. И та тошнота, которую я почувствовала после того, как съела принесенную им еду, была не придуманной.

Поэтому я поступаю так, как поступает в знак протеста бессильный человек в моем положении, тот, у которого нет ничего, кроме пустой комнаты, надетой на нем одежды и собственного тела. Думаю, мне стоит поблагодарить незнакомца за то, что он научил меня переносить физические страдания, о каких я раньше и помыслить не могла. Если он хочет моей смерти, так тому и быть, только это случится не скоро. Если не хочет, что ж, тогда ему придется выслушать мои гребаные требования. Если уж кто меня и убьет, то только я сама.

Сегодня первый день моей голодовки.

ГЛАВА 16

ВЕСПЕР

Думаю, по началу незнакомец на меня разозлился. Он не возвращался два дня. Полагаю, это наказание. Ни еды, ни пресной воды. Я была раздосадована, потому что голодовка прокатывает, только если похититель пытается тебя накормить. Голод был сильным, но все же не таким, какой я испытала в подвале. На третий день мужчина оставил мне завтрак. Когда вечером он вернулся и увидел, что к завтраку никто не притронулся, то раздраженно схватил поднос и вышел, оставив меня одну.

Меня все еще тошнит. Что бы он там ни добавлял мне в еду, действие этого средства не прекратилось. Обычно, когда незнакомец приносит мне завтрак, я крепко сплю, но этим утром я проснулась совершенно разбитой, и, когда он заходит, меня рвет над импровизированным туалетом.

Я закрываю дверь, чтобы никто не мог меня подслушать, но мужчина распахивает ее, как только ставит на стол поднос. Ему непременно надо противодействовать любому проявлению независимости. Я притворяюсь, что просто мою умываюсь. Я не смотрю на него. Ничего не говорю. Я просто сижу на кровати и смотрю на солнце сквозь стеклянную крышу.

Ночь достает блокнот и бумагу, тем самым привлекая мое внимание. Мое сердце почти кричит от радости. Предполагается, что я на него злюсь или, по крайней мере, безразлична. Поэтому я притворяюсь, что меня не впечатлили первые признаки возможного несадистского взаимодействия.

Он быстро записывает что-то в блокнот и поднимает его.

«Я не травил тебя».

Как бы не так. Я усмехаюсь:

— Ну, я тебе не верю.

Он фыркает и снова что-то пишет.

«Больная ты мне ни к чему».

Как романтично.

— Да, может, ты и хотел моей смерти, но я доперла и выблевала то дерьмо, которым ты меня накормил. И больше не буду есть твою еду. Я лучше умру с голоду.

«Ты теряешь связь с реальностью».

Прочитав эту “обеспокоенную” записку, я начинаю смеяться. Сначала это ироничный смешок, но чем больше я думаю о лицемерии этого заявления, тем истеричнее становится мой хохот. Я не пытаюсь разозлить его или даже поиздеваться над ним, но неужели он и впрямь считает, что это я утратила чувство реальности?

Расправив плечи, незнакомец встает и в отчаянии отходит от меня. Я пытаюсь перестать смеяться. На самом деле я в ужасе. Но мое тело или разум вышли из-под контроля, и смех не прекращается.

— Ты... — снова смеюсь я. — Запихнул меня сюда… я уже несколько месяцев ни с кем не разговаривала. Не читала книгу. Не смотрела телевизор. Сейчас ты молчишь, а уже через секунду спрашиваешь, что чувствует моя киска. Если я и схожу с ума, то это твоя вина!

Таким образом, неконтролируемый смех переходит в маниакальную ярость.

Одним быстрым движением мужчина поворачивается, хватает с подноса тост и, обхватив меня за шею, с силой прижимает его к моему рту.

— Ешь! — сквозь стиснутые зубы приказывает он.

Я хватаю его за руку. От его настойчивых движений у меня болит рот, и маленькие маслянистые крошки, которые все-таки попадают мне на язык, кажутся очень соблазнительными, но я упрямо сжимаю губы.

Он убирает руку, и я выплевываю оставшиеся у меня во рту кусочки хлеба.

— Видишь?! — кричу я. — И я должна тебе доверять? Должна поверить, что ты не хочешь меня убивать, когда ты понемногу убиваешь меня каждый божий день? Ты можешь избить меня, раздеть. Вышвырнуть в лес. Но я не буду есть! — во всю глотку кричу я.

В моем протесте нет логики. Эта забастовка началась, чтобы сохранить мне жизнь, но он может убить меня прямо сейчас. Нет. Дело в чем-то другом. До сих пор не знаю, в чем именно. Но это точно не выживание.

Незнакомец хватает поднос и швыряет его в другой конец комнаты, так что сок, тосты и сваренные вкрутую яйца разлетаются во все стороны.

— Хочешь поиграть в эту гребаную игру? — говорит он, указывая на меня пальцем. — Ты даже не представляешь, насколько хреновыми могут быть последствия. Я дам тебе один день, чтобы передумать. Потому что, если ты