Музыкант и модель - Полина Поплавская

– И вас не исключили из общества за такое предательство идеалам? – не унимался доктор Фрай.

– Джон, вы несносны.

– Приношу свои извинения. Кстати, мне пора. Бренди превосходный. – Раскланявшись, Джон направился к выходу в сопровождении Дэвида. Лиз осталась одна. Она повертела обручальное кольцо, словно смахивая с него пыль, взяла свой нетронутый бокал и свернулась в кресле калачиком. Сквозь щель в не до конца задернутых занавесах она видела, как рабочие собирают инструменты. Это напомнило ей, как они впервые вошли шестнадцать лет назад в дом, без которого она теперь не представляла своего существования. А дом, в отличие от нее, был таким самостоятельным, таким отчужденным, таким равнодушным к своей участи. С того самого дня, когда белокурая девушка-агент расписывала им с Дэвидом все достоинства покупки, а они старательно высматривали недостатки и не могли найти ни одного, дом так и не признал своего с ней родства. Чем занимается сейчас, интересно, эта девушка? Такая говорливая и кудрявая. Она сразу понравилась Дэвиду. Сейчас ей уже как минимум тридцать пять. Тогда им пришлось столько времени потратить на реконструкцию жилища. Не столько им, сколько ей, Лиз. Дэвида и тогда мало заботили хозяйственные проблемы. Он решил купить два этажа, даже не заглянув внутрь, только увидев из окна машины, что здание похоже на Королевский музыкальный колледж.

– Извини, задержался. – Дэвид был в прекрасном настроении, и это заставляло ее верить в то, что опасения неоправданны.

– Дэйв, не стоит ли тебе обратиться к кому-нибудь помимо Джона?

– Зачем? А, ты все об этом? Зачем? Я чувствую себя превосходно.

– Ты беспрестанно куришь!

– Лиз, ты так хороша, когда усмиряешь свою заботливость! – Дэвид сухо поцеловал жену и принялся разбирать стопку с нотными листами. Лиз ничего не оставалось, как подняться к себе.

* * *

Пройдя длинным кафельным коридором и омыв ноги в пересекавшем дорогу к бассейну каменистом ручейке, Люсия и Эйприл оказались под ослепительным, огромным куполом, накрывавшим заполненное резвыми купальщиками пространство. Между мачехой и падчерицей ненадолго воцарилось полное взаимопонимание. Стоило Люсии признаться, что она влюблена, и Эйприл тут же простила ей неучтивое поведение. Какой спрос с влюбленной двадцатилетней красавицы?

Вода была нежно-голубой, словно в нее опустили безоблачное небо. У Люсии точно такой же купальник, небесный, делающий ее худенькой и невесомой. Сейчас она растворится в этой огромной прозрачной чаше. Набрав побольше воздуха, девушка доплыла до середины и вынырнула уже другой, освободившейся от гнета недомолвок и опасений. С намокшими ресницами и стекающей по лицу влагой Люсия чувствовала себя очистившейся, готовой двигаться дальше.

По соседней дорожке, старательно работая под водой руками, ее догоняла Эйприл.

– Какая прелесть! Теперь буду приходить сюда каждый свободный день, – задыхаясь, прокричала она Люсии. Свободными Эйприл называла дни, когда ей удавалось отправить Дэнниса и Брэндона надолго гулять с Филиппом или в гости к бабушке – своей еще молодой и не интересующейся внуками матери. Эйприл сознательно отвергала услуги беби-ситтеров, считая, что это портит взаимоотношения в семье. Миссис Нортон вообще все стремилась делать сама или с помощью Филиппа.

Они выбрались из воды только спустя полчаса, взяли по стакану ананасового сока и присели передохнуть.

– Так хочется спросить, что не могу удержаться. Он уже признался тебе в любви? – Эйприл иногда поражала поистине девической наивностью. Люсия более всего боялась, что от нее потребуют откровений, так оно и вышло.

– Да, – сказала она неохотно, отводя глаза в сторону и давая тем самым понять, что не намерена открывать подробности.

– Извини, что задаю тебе дурацкие вопросы, но он красив?

– Да, но… Эйприл, он не звонит мне уже два дня, и мне не хочется об этом говорить… – Люсия задумалась, но вскоре по ее лицу скользнула довольная улыбка. – Он безумно красив.

– Я тебя поздравляю! У меня никогда не было красивых мужчин. То есть не подумай, что я считаю твоего отца уродом, но таких… крепких молодых брюнетов с яркими губами… нет, не было.

– Он не крепкий, не брюнет и… не молодой.

– Сколько же ему лет?

– Я не знаю. Эйприл, пойдем лучше поплаваем.

– У меня уже руки не двигаются. Давай выпьем еще сока!

– Я все-таки поплаваю. – Она вскочила, но не смогла уйти: давнее желание поделиться с кем-нибудь своими переживаниями овладело ею, хотя Эйприл и не подходила для роли наперсницы.

– Люсия, я понимаю, что веду себя глупо, но как вы познакомились?

– Случайно.

– Ты говоришь, что он немолод. Ему за тридцать?

– За сорок.

– Господи! А он случайно не женат? Знаешь, бывают такие прецеденты: думаешь, что нашла наконец вдовца, холостяка или, на худой конец, разведенного, а на самом деле… Хотя Филиппу я сразу поверила.

– Эйприл!

– Прости, моя дорогая, ты так располагаешь к откровениям.

– Обещай, что больше не будешь говорить со мной на эту тему.

– Больше не буду.

– И Филиппу ничего не рассказывай, пожалуйста.

– Не буду, я же сказала.

– Вот и хорошо. Поплыли?

Люсия никогда не понимала, чем очаровала Эйприл отца и на чем держится их семейное счастье. Но сейчас ее осенило: папа искал подобие Ла Валенсианы, нечто повторяющее ее черты, но более мягкое, со сглаженными углами, более податливое. Трудно сказать, удалось ли ему найти искомое. Может, и да.

* * *

Филипп наконец-то вздохнул спокойно, уложив близнецов спать после изнурительной беготни в парке. Когда он закрывал дверь спальни, их опущенные веки вздрагивали от нетерпения. Конечно же, разбойники обдумывают какой-нибудь очередной коварный план, но ему уже не до этого. Куда запропастились утренние газеты?

Но стоило открыть страницу с новостями культуры и водрузить на нос очки, как раздались отчаянные телефонные трели. Что за странность: иногда не составляет труда определить по звонку, кто собирается с тобой поговорить. «Не иначе как Соледад», – сразу же решил он.

– Здравствуй, дорогой! Как там наша птичка? Забыла про своего ворона или все строит ему глазки?

– Какого ворона? Какие глазки?

– Глазки – что надо! Только кому достанутся? Я про Дэвида. Дэвида Маковски.

– С каких это пор тебя интересует его глазки?

– Да не его глазки! – Тут Соледад перешла на родной язык, и Филипп, разобрав только одно «имбесиль», понял, что если уж его величают обидным испанским «простофиля», то речь идет о чем-то значительном. Но о чем?

– Люсия сошла с ума! – величественно закончила Ла Валенсиана.