Снова любить... - Сара Оклер

– Анна, это ужасно, – нежно говорит он. – Не знаю, что и сказать. Я даже не догадывался.

– Мы с Фрэнки не хотели вам рассказывать. Нам просто хотелось… Не знаю, притвориться кем-то другим, что ли.

– В каком смысле?

– Трудно объяснить. Люди странно реагируют на смерть. Когда рассказываешь о гибели близкого человека, они запоминают только это и всегда смотрят с сочувствием. Вся твоя жизнь ограничивается этой трагедией.

Я вспоминаю о вечерах, которые провела в комнате Фрэнки, когда мы молчали и даже не двигались. Мне снова становится очень грустно. Иногда мы приходили после школы, садились на пол, даже не снимая рюкзаки, смотрели в стену и плакали.

Первые месяцы были самыми тяжелыми. Стоило выйти в школьный коридор, и все сразу начинали шептаться, провожая нас сочувственными взглядами. Учителя и ученицы оставляли перед шкафчиком Мэтта цветы и записки. Никто не ругал нас за прогулы. Одноклассники, в том числе и так называемые друзья, избегали нас. Как будто смерть и горе – заразные болезни. Люди не могли решить, что хуже, – потерять брата и друга или выжить в аварии, которая его прикончила. Они не знали правил игры: о чем можно говорить, а о чем – нельзя, нормально ли смеяться или жаловаться на родителей, разговаривать о школе или новой обуви, ведь наши проблемы более «реальные». К середине учебного года Фрэнки вдруг начала проявлять активный интерес к мальчикам, и всем стало казаться, будто она вернулась в норму. Тогда воспоминания о Мэтте завяли. Прямо как цветы, оставленные у его шкафчика.

– Боже, Анна, – говорит Сэм и смотрит на меня во все глаза.

Я киваю:

– От нас отвернулись едва ли не все друзья. Последний год мы почти всегда были только вдвоем. А теперь… все изменилось.

– Я думаю, Фрэнки просто в шоке. Может, вам стоит поговорить?

– Сэм, она украла мой личный дневник, прочитала его и выбросила в океан. А потом я узнала, что и она врала мне… Ну, в общем, о разных важных вещах. О чем тут говорить? Наверное, это конец. – Мой голос дрожит, я разрываюсь между злостью и грустью.

– Иди ко мне.

Сэм обнимает меня, я вдыхаю знакомый запах. Мы еще долго стоим у океана. Он гладит меня по спине, а я вслушиваюсь в спокойное и ритмичное биение его сердца, которое напоминает шум волн.

– Спасибо, – говорю я, отстраняюсь, утираю слезы и наконец-то отпускаю эти четырнадцать месяцев непрерывного молчания. – Ты первый, кому я рассказала про Мэтта. Странно, правда?

Сэм улыбается:

– Ну, твоя история не похожа на обычные байки об отвязных каникулах.

Некоторое время мы молча любуемся океаном и держимся за руки. Сэм водит большим пальцем по моей ладони, и это успокаивает не хуже плеска волн.

На обратном пути он говорит, что мне стоит дать Фрэнки еще один шанс.

– Я ее не оправдываю, но ты сама подумай. Анна, вы же лучшие подруги.

– Не знаю, смогу ли такое простить. Она врала мне о важных вещах. Вторглась в личное пространство, пустила по ветру мои переживания.

– Я просто хочу сказать, что сейчас вы обижены. Вы обе потеряли близкого человека. Не стоит терять еще и друг друга.

– Ага. Спасибо за консультацию, мистер психолог. Сэм улыбается:

– Но ты все равно подумай об этом, ладно?

Мы договариваемся встретиться завтра и как следует попрощаться. Когда мы добираемся почти до самого дома, Сэм целует меня, ждет, пока я зайду внутрь, и, помахав, уходит в противоположную с тор он у.

Дверь по-прежнему не заперта. Видимо, Фрэнки еще не вернулась. Странно, что мы не наткнулись на них с Джейком, когда шли обратно. Но, когда я поднимаюсь в нашу комнату, Фрэнки уже спит в своей постели. Мне кажется, она вообще никуда не уходила. Ее грудь вздымается и опускается под тонкой белой простыней. Глядя на призрачный силуэт в свете луны, я вспоминаю, как в детстве мы лежали у нее на кровати, светя фонариком, и устраивали на потолке театр теней, болтали и смеялись, пока Мэтт из соседней комнаты не начинал стучать в стену, прося нас угомониться.