Остров любящей женщины - Наталья Труш

— Есть!

— Давай.

Катерина вытащила из записной книжки маленькую фотографию глухопятого, которая досталась ей случайно. Васильев забыл у Катерины свою книжку, она стала ее листать и нашла между страничек снимок. Книжку вернула, а фотографию оставила себе. Она ей очень понравилась.

Семеновна внимательно посмотрела на фото, поводила рукой над изображением, почертила на листочке. Еще подержала руку над снимком и снова что-то зарисовала. А потом принялась сильно черкать на листочке. Сколько это продолжалось — трудно сказать. Наконец она откинулась на стуле чуть назад и подняла глаза на Катерину.

— Не плачь. Поживет еще. Здоровый он, вылезет. Сейчас спать будет, а завтра полегчает — в себя придет. Жди. Терпения наберись и жди. И думай о хорошем. Он в контакте, мне отвечает, значит, будет жить. Да, вот еще что… — добавила Семеновна. — Худого еще немало будет, но ты верь, что все пройдет. Вот.

Женщина накрыла своими большими ладонями два сжатых Катиных кулачка. От рук шло тепло, какое-то особенное, как будто с ним в Катерину вливалась сила жизненная. Семеновна внимательно посмотрела на нее:

— Горемыка ты. Но не навечно. Фотографию мне оставь. Не боись, я не испорчу. А как не надо будет — заберешь. Все. Теперь идем чай пить.

В кухне раскрасневшаяся от жары Ларка сидела за столом, на котором пыхтел самовар. Не угольный, правда, а электрический. Но тоже из другой жизни. С краником-завитушкой, из-под которого капала на блюдце вода, с заварочным чайником красной меди, восседавшим на макушке.

Лариса внимательно посмотрела на Катерину, подвинулась с табуретом к окну, освобождая место у стола. Тамара Семеновна устало опустилась на стул, плеснула в чашку из заварочного чайника, понюхала с удовольствием и улыбнулась:

— Ой, девки, до чего ж я чаи люблю гонять!

— А можно спросить, Тамар Семенна, — подала голос Катерина.

— Спроси, — усмехнулась хозяйка дома. — Да только я знаю, какой вопрос задать хочешь. Как так я что-то вижу через моря-океаны. Так?

— Так.

— Не знаю. Смотрю на тебя. Ты — его отражение. Ты думаешь о нем, стало быть, несешь информацию о нем. Она передается мне. А дальше как будто образы проступают, рассказывающие, что с человеком происходит. Ну и управлять этими образами можно. Направлять информацию туда, куда нужно. А вообще, если очень захотеть, то каждый может такой коррекцией и сам заниматься.

— Но если все так просто, то люди бы не болели, не умирали, не разводились…

— Э-э, милая моя… А про судьбу забыла? Ты вот прислушайся, что мудрость-то народная гласит. Ежели судьба, то ее и на коне не объедешь. И это так. Но с этими вопросами уже не ко мне, а… туда.

Семеновна многозначительно посмотрела на потолок.

Домой возвращались затемно.

— Ну, тебе хоть чуть легче стало? — спросила Катерину Лара в сотый раз.

— Стало, — ответила она. — Знаешь, как будто отпустило. Понимаю, что еще ничего не известно, но какое-то состояние успокоенности. А вообще я тебе очень благодарна. Даже если все это чушь собачья.

— Да не чушь, Кать, столько всего неизученного на белом свете. И если мы чего-то не знаем, то это вовсе не значит, что этого нет. Вот надо же, какую мысль родила!

— А ты-то, получается, впустую съездила, так и не поговорила про своего кобеля безрогого…

— Ой, да и ну его на фиг! Кобель — он и есть кобель. Хоть с рогами, хоть без. — Лариска рассмеялась. — Знаешь, я пока вас ждала, все думала про свое. И решила. Ну зачем все притягивать за уши? Этот кобель сам не знает, чего хочет. Ну, пусть и дальше не знает. Правду Семеновна сказала про судьбу, которую на коне не обскачешь. А тут… Какая уж тут судьба, если он от меня бегает. Много чести про него узнавать.

* * *

Леха Васильев пришел в себя спустя еще одни сутки. Выход из небытия был легким, как будто вытолкнул кто из трамвая да еще и прошептал в спину: «Иди! Неча тут вылеживаться! Рановато еще!»

Очнувшись, он увидел женщину. Она дремала, неловко подвернув руку на спинке стула. Он разглядывал ее, не узнавая. Что-то смутно-знакомое, далекое. Но ни имени, ни фамилии, ни того, как и чем он был связан с ней в той жизни. Просто женщина. Красивая, с длинными ногами. Ноги были аккуратно подобраны под стул, театрально даже как-то, слишком картинно. Женщина как будто позировала невидимому художнику.

Он смотрел на нее сквозь ресницы и боялся открыть глаза, боялся того, что ему придется общаться с этой женщиной, раз она сидит у его постели. А он, к ужасу своему, не узнавал ее. А стало быть, не мог ни о чем с ней говорить. Фрагментарные отрывки в голове — авария, больница, Макс, брат Сашка — не принесли ему информации о незнакомке. Как будто в разоренной библиотеке было у него в голове: кто-то перемешал книжки на полках, смахнув больше половины на пол в общую кучу, и они перестали подчиняться однажды заведенному порядку, перепутались, потерялись.

Наверно, он сделал какое-то движение, потому что женщина мгновенно открыла глаза, дернулась к нему, встала на колени возле кровати, отчего лицо ее оказалось близко-близко к его лицу. Он смотрел на нее сквозь ресницы, и она поняла, что он видит ее. Ее рука, на которой блестели узенькие колечки, — много, наверно, не меньше десятка! — потянулась к его лицу. Пальцы гладили его небритую щеку, скользили за ворот больничной рубахи, трепетали на сухих губах.

Он открыл глаза.

— Вернулся? — спросила его женщина.

Васильев промолчал. Он совершенно не знал, о чем ему говорить с этой абсолютно незнакомой женщиной.

— Кто вы? — шепотом спросил он.

— Я — Катя. — Женщина внимательным, цепким взглядом следила за его реакцией.

У Васильева в голове закружилась карусель. Хватило только одного этого слова, одного имени любимой женщины, чтобы от этого в мозгу началась восстановительная работа. Катя — это ночной зоопарк и кот Наполеон, спящий на диване. Катя — это спускающаяся по стене комнаты лиана под названием «сциндапсус», он даже слово это страшное вспомнил! Катя — это женщина, которую он «чуЙствовал» даже на расстоянии.

Это была не Катя. И Васильев это тоже «чуЙствовал». Трудно сказать, каким образом это происходило, но это было так. Чувствовал каким-то звериным чутьем, которое его никогда не подводило.

Скрипнула белая дверь, и в палату буквально просочился Васильев-старший. Он похудел и осунулся за прошедшие двое суток, под глазами залегли черные тени. Увидев очнувшегося брата, Васильев-старший на цыпочках подошел к нему, взял за руку и, баюкая ее, сказал нараспев:

— Бра-а-а-а-тка! Лешки-и-и-и-н кот!

Идиллию разрушил врач, заглянувший в палату. Он что-то сказал, что — они не поняли, строго указал на дверь Васильеву-старшему и женщине и пригласил дежурную сестру.

В холле женщина подошла к высокому окну. Глядя на улицу, она нервно перебирала золотые колечки на пальцах то одной то другой руки.