Дерзкие мечты - Дженнифер Блейк

— О да. — Вайолетт презрительно скривила губы. — Как это мудро и как справедливо с их стороны — позволить женщинам самим отвечать на оскорбления мужей.

Он шагнул ей навстречу, сжимая кулаки.

— Я дал тебе все!

— Все, что тебе хотелось мне дать, не утруждая себя размышлениями о том, чего хотелось мне.

Доли секунды он выглядел ошеломленным, затем презрительно заметил:

— Ты слишком молода, чтобы понимать себя; твой вкус еще не сформировался.

— Твои слова свидетельствуют о боязни признать, что мой вкус не соответствует твоему. И ты прав. То, что я хочу и что мне нравится, вещи, которые доставляют мне удовольствие, разительно отличаются от того, что нравится тебе.

Его лицо исказилось гневом и покраснело, но он не отрывал от нее глаз.

— Ты думаешь о своем художнике. Но ты его не получишь — уж я за этим прослежу. Можешь забыть о нем и обо всем, что с ним связано!

Шагнув к столу, Гилберт схватил стамеску, которую положила Вайолетт, и, подскочив к портрету, воткнул острие в середину изображения. Затем, вонзая стамеску в полотно снова и снова, он рассек ее лицо и шею на холсте и почти отодрал его от рамы.

Несколько секунд Вайолетт стояла, парализованная ужасом. Потом она подбежала к мужу и, хватая его за руку, закричала:

— Нет! Не надо, пожалуйста, не надо! Как ты смеешь?

Желая отмахнуться от нее, он резко выбросил в сторону руку и угодил ей в подбородок. Ее голова дернулась, она отшатнулась. Гилберт обернулся, бросив стамеску. Инструмент со стуком упал на пол и покатился им под ноги. Схватив Вайолетт одной рукой за плечо, он запустил другую в ее высокую пышную прическу и притянул ее к себе.

— Да! — выкрикнул он охриплым голосом. — О да, смею. Еще как смею!

Гилберт толкнул ее к двери в спальню. Она уперлась ему в грудь обеими руками, пытаясь вырваться, но это не помогло: злоба придала ему силы. Тогда она впилась ногтями в его лицо, но он схватил ее за запястье и вывернул руку. От боли у нее подкосились ноги. Последние несколько шагов до постели он тащил ее почти волоком.

— Ты моя жена! — заорал Гилберт, наваливаясь на нее. Прижав ее к кровати, он рванул подолы ее юбок, задирая их кверху.

То, что произошло дальше, было мучительно, унизительно для них обоих и совершенно непростительно. Жгучие слезы сбегали по щекам Вайолетт и капали на матрац. Она не издала ни одного звука, кроме судорожных вздохов. Она перестала сопротивляться и лежала не шевелясь, оставив ему только свое неподвижное тело, спрятавшись вглубь себя, куда он не мог проникнуть, где он никогда не был и никогда не будет. Там она была свободной и независимой, там жили ее воспоминания.

Позже, когда тяжелое тело Гилберта переместилось на его половину кровати и замерло там, слезы все еще текли из глаз Вайолетт, и она утирала их уголком простыни. Часы с кукушкой, купленные Гилбертом, отмеряли время, и их тиканье казалось слишком громким в послеобеденной тишине комнаты с закрытыми ставнями.

— Успокойся, — проговорил он невыразительным голосом. — Я не хотел обидеть тебя.

Она не двигалась и не отвечала.

— Я попросил бы у тебя прощения, но ты сама виновата в случившемся, потому что вела себя вызывающе и не хотела раскаиваться.

Вайолетт молчала.

— Возможно, мне следовало брать тебя с собой в магазины и советоваться с тобой по поводу наших покупок. Наверное, я слишком часто оставлял тебя одну, но это не повод для того, чтобы осквернять наше брачное ложе, как поступила ты.

— Дело не только в этом, — прошептала она.

Гилберт не обратил внимания на столь незначительную реплику. Он устал, но голос его прозвучал твердо: никаких любовных увлечений больше не будет. Если бы у них был ребенок, ей некогда было бы заниматься подобными глупостями. И он сделает ей ребенка, чего бы это ему ни стоило.

Она закрыла глаза и прижала руку ко рту, чтобы подавить готовый сорваться крик.

На следующий день появился Аллин.

Вайолетт шла одна вдоль озера, пытаясь найти утешение в красоте парка, раскинувшегося на берегу, и даже не заметила, когда Аллин присоединился к ней. Он шел рядом, заложив руки за спину и подняв голову к солнцу, как будто совершал с ней привычную утреннюю прогулку.

Воздух вдруг наполнился ароматами цветов, небо стало еще ярче, а облака над далекими вершинами гор — еще красивее. На глаза Вайолетт навернулись слезы, хотя она и пыталась улыбнуться.

Он посмотрел на нее дразнящим взглядом, но вдруг замер на середине дорожки как вкопанный. На его лице появилось тревожное выражение.

— Значит, тебе было очень плохо?

— Да… Нет. — Она смахнула слезинки с ресниц кончиками пальцев. — Я просто очень рада тебя видеть.

Аллин окинул взглядом ее прогулочный костюм из золотисто-коричневой саржи с отделкой темно-зеленым шнуром, ее маленькую шляпку из плетеной соломки с обвитой плющом низкой тульей. От него не укрылась бледность ее лица и синяк на подбородке. Выражение муки появилось в его взгляде, хотя голос оставался спокойным.

— Я бы приехал скорее, но не имел никакого представления, в какую сторону двигаться. Я следовал за портретом, бессовестно подкупая взятками тех, кто знал, куда его отсылать.

— Я хотела послать тебе весточку, попрощаться, но у меня не было возможности. — Вайолетт раскрыла светлый шелковый зонтик так, чтобы тень от него падала на ту сторону лица, где темнел синяк.

— Я догадывался. Просто я боялся сразу уехать: вдруг ты послала бы мне письмо позже. Ее взгляд помрачнел.

— Мне не разрешалось писать ничего, кроме дневника, и у меня не было никакой возможности даже приблизиться к почтовому отделению.

— Теперь это не имеет значения. — Он взял ее за руку, и она сквозь перчатку ощутила тепло и надежность его пожатия.

— Сегодня я впервые гуляю одна. — Она с усилием улыбнулась. — И то только потому, что у Гилберта назначена встреча для осмотра четырехсотлетнего сундука для хранения оружия, а Термина заявила, что от холодного воздуха у нее разыгрался ревматизм.

Вайолетт понимала, что причина заключалась еще и в том, что Гилберт испытывал чувство вины за свое вчерашнее поведение, но не могла об этом говорить.

— Я знаю. Я наблюдал за домом, ожидая возможности увидеть тебя одну, но теперь понимаю, что мне следовало взломать дверь и ворваться силой.

Она покачала головой и в страхе сжала его пальцы.

— Нет, пусть все будет как есть. Но… тебе не следовало появляться здесь.

— Разве мог я не прийти к тебе? — просто сказал Аллин. Из-за спины он извлек цветок желтофиоли, нежный и совершенный в своей красоте, с каплями росы на бледно-желтых лепестках, и, взяв ее руку, положил ей на ладонь.