Вишневая - Линн Берг

— Голова кружится, — прохрипела она, едва разлепляя пересохшие губы, — пить хочется.

— Сейчас принесу.

Сеня и договорить толком не успела, как мать поспешно вскочила на ноги и скрылась в коридоре. Гостиную накрыла напряженная тишина. Казалось, отец хотел что-то сказать — так и порывался, беззвучно открывая рот раз за разом, — но так и не решился, ограничившись вместо этого коротким:

— Еще что-нибудь болит?

Потребовалось некоторое время, чтобы понять. Сигналы от тела неохотно, с опозданием долетали до мозга, и сориентироваться сразу не получалось. Есеня нахмурилась, пытаясь пошевелить конечностями.

— Правая рука немного.

Должно быть, на нее она и упала, когда хваталась за стены в надежде удержаться на ногах.

От Андрея Аркадьевича волнами исходило негодование, оно так и ощущалось кожей. И если бы от тяжелого взгляда можно было вспыхнуть, от Есени давно бы уже не осталось ничего, кроме горстки пепла. Не нужно было слов, чтобы понять, о чем он в этот момент думал: самостоятельная жизнь едва не угробила Вишневецкую. Она не справилась с подаренной ей свободой.

— Как ты умудрилась довести себя до такого?

Есеня раздраженно втянула носом воздух. Будто вся проблема была лишь в ее недавно обретенной независимости, а не в тех, кто пытался активно контролировать ее жизнь.

— Я была на пробежке и мне стало плохо, — бесстрастно ответила она, — до нашей квартиры было ближе.

— И правильно, что домой пришла, — в комнату вернулась мать с запотевшим стаканом воды. — А если бы прямо в лесу упала?

Очевидно, окоченела бы в сугробе, ведь Миронов за ней идти не собирался и вряд ли заметил, если бы она потеряла сознание где-то промеж елок. Какой до абсурдности нелепой была бы ее внезапная смерть. И хоть смешного в этом было мало, Вишневецкая едва не хохотнула.

Глоток прохладной воды на короткий миг принес облегчение. Елена Владимировна помогла приподняться с места и придержать стакан, чтобы та случайно не захлебнулась. Такой вариант внезапной кончины казался еще более абсурдным. Определенно, мысли Вишневецкой забредали куда-то не туда.

— Ты лежи, Сенечка, — повторяла мама, не прекращая поглаживать ее волосы, словно в попытках успокоить.

Только успокаивать пришлось ее саму: сжимать руку, натянуто улыбаться и повторять, что все в порядке. Конечно, порядком там и не пахло, но поднимать эту тему в данной ситуации казалось глупой затеей. Времени наговориться в неопределенной перспективе хранилось много, а сейчас Есеня позволила себе целиком и полностью отдаться на волю родителей и устало окунуться в их суетливую заботу.

Скорая оказалась на их пороге через полчаса. Быстрый осмотр и короткие, рубленные ответы на бесконечные вопросы медиков, которые Вишневецкая давала с явной неохотой, складывались в довольно четкую картину — астения1. Неожиданностью это не стало, по крайней мере для нее самой. Долгое, целенаправленное шествие к нервному истощению Есеня начала еще в октябре. С редкими перерывами на отдых бесперебойная работа организма на результат должна была рано или поздно привести к закономерному итогу. Родители на заявление врачей отреагировали куда эмоциональнее, обеспокоенно переглядываясь друг с другом в немом диалоге.

Пока в руку втыкали капельницу с глюкозой, Сеня прикидывала в голове, о чем они могли бы сейчас говорить. Наверняка искали виноватых, как это обычно и происходило. Молча винили друг друга за равнодушие, упрямо отказываясь признавать вину, или по обоюдному согласию перекладывали всю ответственность за случившееся на нее саму. Пускай это и задевало, в какой-то мере они были правы. Все сомнительные достижения прошедших месяцев совершенно того не стоили. Поступила бы она иначе, знай заранее, к чему это приведет? Вопрос риторический.

Пока по трубке, капля за каплей, в ее вену поступал коктейль витаминов, врач осмотрел поврежденную руку. Обыкновенное растяжение, ничего серьезного. Перетянув ее запястье найденным дома эластичным бинтом, он принялся торопливым, размашистым почерком выписывать на бланке рекомендации: много сна, частое питание и покой. Каким образом Есеня могла обеспечить себя последним под чутким надзором матери, оставалось загадкой. Ясно было лишь одно — в ближайшие дни из дома ее выпускать никто не собирался.

После ухода медиков отец помог перебраться в комнату: ноги ослабели настолько, что беспрестанно норовили подогнуться под весом тела, словно бы разом лишившись всех костей и суставов. Вишневецкая ощущала себя тряпичной куклой, потерявшей контроль над конечностями. Запах собственной комнаты — книжной пыли, лавандовой отдушки кондиционера для белья и старого паркета — нахлынул так неожиданно резко, что показался совсем чужим. В последний раз она была здесь целую вечность назад. Не без труда она расправилась с одеждой, отбила Насте короткое сообщение о том, что задержится дома, и благополучно отключилась, едва голова коснулась подушки.

В следующее пробуждение Есеня обнаружила, что за окном поздний вечер. Ее разбудила мать, осторожно оставляя на прикроватной тумбочке миску с горячим бульоном. Лишними разговорами она не донимала, только поинтересовалась ее самочувствием и тут же поспешно ушла, предоставив Вишневецкую самой себе. Лучшего взаимодействия с матерью она бы сейчас и пожелать не могла.

Поглощая жидкий суп одной рукой, второй Есеня принялась отбивать сообщение обеспокоенной Синицыной. Без лишних подробностей, не вдаваясь в детали, сухо и лаконично. И пусть она всеми силами пыталась не нагнетать, Настя в ответ не отказала себе в удовольствии отвесить парочку упреков в духе «я же говорила». Оставалось лишь бесцветно хмыкать и бросать ее сообщения без ответа. Будто она и сама не знала, чем все может закончиться.

Следующие сутки Есеня провела где-то между сном и редкими периодами бодрствования, в которые она заставляла себя есть, хоть организм и был настроен весьма категорично. К вечеру второго дня самочувствие заметно улучшилось: карусель в голове начала замедляться вплоть до полной остановки, черные акварельные потеки перед глазами растворились, раздвоенный мир медленно собирался обратно воедино. В ногах, хоть и не сразу, появились крупицы сил, которых вполне хватало на то, чтобы удерживать вертикальное положение. Короткие проходки от комнаты до ванной позволяли снять напряжение, скопившееся от бесконечного лежания на кровати.

Только вынужденная игра в молчанки с родителями доставляла теперь зудящее чувство неудобства. Те будто бы боялись неосторожным диалогом свести весь прогресс последних дней к началу, да и в целом стали носиться с ней, словно с фарфоровой статуэткой, опасаясь ненароком разбить. Короткие, дежурные вопросы о самочувствии — единственное, что осталось в их лексиконе, и это до безобразного стерильное общение начинало понемногу раздражать.

Один только Пашка, в силу возраста не понимающий происходящего, вел себя, как и положено ребенку, беззаботно и мало беспокоился о