Влюбись за неделю - Алёна Кручко

В следующее мгновение мы оказались в незнакомой мне комнате.

Просторной и довольно светлой. По стенам — книжные шкафы темного дерева. Небольшой круглый стол в центре, мягкие кресла приятного оливкового цвета и огромное окно за не полностью задернутыми портьерами того же оттенка. Я осматривалась, не скрывая любопытства. Мы у Дугала? Он вот так взял и припорталил меня к себе домой⁈

— Садитесь, — Дугал кивнул на кресла. — Кофе не предлагаю, после сотрясений не рекомендуется. Будет чай. Со смесью номер две тысячи восемьсот девять, если вам снова станет интересно название.

Я подошла к окну. Второй этаж. Внизу лужайка, усыпанная палой листвой. Вдалеке — лес или парк. Никаких соседей в обозримом пространстве. Почти необитаемый остров, если бы не проступающие сквозь туман башни Академии на холме вдали. Тихо. После воя и хохота призраков тишина особенно радовала.

— Ваш чай, мисс Салливан.

— Спасибо.

Я села, взяла чашку. Вдохнула аромат. Пахло земляникой.

— Итак?

Сделала глоток — вкусно. Дугал в нетерпении буравил меня взглядом. На то, чтобы пересказать разговор с Призрачным Медведем, хватило пяти минут. Но потом пришлось объяснять и то, откуда я вообще о нем знаю, а он — обо мне, Дугале и проклятии. И о нашем знакомстве с Сабеллой. Я даже призналась, что видела его детские фотографии.

— Не слишком справедливо, — заметил он, — я не видел ваших.

— Я на них ужасно смешная. И нелепая, честно говоря. Нет, я бы показала, но… сами понимаете.

— Да уж. Непреодолимые обстоятельства.

— Я белобрысая, — призналась я. — И стриженая. Совсем коротко, под мальчишку. У меня нет Шарлоттиной гривы, а то, что есть, не имеет смысла отращивать. Но в детстве из меня пытались сделать правильную девочку. Эти ужасные тощие хвостики! Я их ненавидела.

— А косички? Знаете, две такие… тоже тощие, но с пышными бантами.

— Все равно что завязать бант на крысином хвосте. Кошмарно.

— Самокритично, — фыркнул Дугал и прищурился. — Вы говорили вчера на берегу о хорошем. А что вы сами считаете хорошим в себе? С меня начинать бессмысленно, потому что ничего, кроме умения сопоставлять очевидное и, пожалуй, некоторой одаренности в отдельных научных отраслях, я не назову. Да вы и сами успели заметить. Не считать же, в самом деле, личной заслугой то, что большую часть времени я могу общаться с людьми, не называя их в глаза идиотами.

— На той лабораторной… ну, пока не рвануло… меня подмывало попросить у вас мастер-класс по обращению со студентами. Я не умею вот так… красиво. Хотя, казалось бы, профессия обязывает. То есть это другие так считают. На самом деле хороший журналист должен лучше уметь слушать, а не говорить.

— И, полагаю, в верном порядке составлять из букв слова, а из слов — предложения.

— Разве это стоит считать чем-то особенным?

— В некотором роде. Я был бы совсем не против наблюдать что-нибудь похожее в работах отдельных индивидуумов. Причем не всегда студентов.

Я хмыкнула и пожала плечами.

— Если судить по худшим исключениям, то, наверное, и мистер Эпплстоун покажется гением от поэзии — без иронии.

— Мистер Эпплстоун — несомненно. С ним все не настолько плачевно, как могло бы показаться. Ему я об этом, разумеется, не скажу даже под пытками, но с фактами не поспоришь. Вытрясти ребяческую дурь из головы, засадить за книги и запереть в каком-нибудь подвале без маячащих перед глазами соблазнов, и может выйти что-нибудь сносное. А вот некоторых «состоявшихся авторитетов» уже ничего не спасет. Вам повезло позавчера. Вы только слушали герра Вольгера. А я, к моему большому прискорбию, его читал. И даже рецензировал.

— Сочувствую, — только и смогла сказать я. В молчании допила чай. Дугал чего-то ждал. Неужели и правда — сеанса отчаянной саморекламы? А что во мне хорошего, в самом деле? Что мог бы увидеть он, даже если бы я не сглупила и открылась сразу?

Вот уж вопрос.

— Все мое хорошее осталось дома, — с горечью призналась я. — Кому здесь нужен журналист, не имеющий даже базовых знаний о мире, даже минимального культурного багажа, понятного читателям? Остаются, конечно, мои два с половиной иностранных языка, но, опять же, это языки нашего мира.

— Но ведь вы — не только журналист. Для начала — вы Фрейя Салливан, женщина, которая с чего-то началась и чем-то продолжилась. Со своими взглядами, жизнью, да даже этими вашими мечтами. Не думаю, что вы с младенчества и круглыми сутками до пресловутого астрального переноса писали свои статьи и только.

Я обхватила себя руками: показалось, что мерзну, совсем как вчера у озера. Нет, мне совсем не было холодно. Только очень неловко. Никогда не умела говорить о себе. Хороший журналист незаметен. Смотрит, слушает и помалкивает. Иначе все сенсации разбегутся!

Ну что, в самом деле, я могу о себе сказать?

— Еще гуляла по Лондону, кормила соседскую кошку, много читала, смотрела фильмы, а иногда пыталась завести роман. Как правило, безуспешно. Ничего интересного, если смотреть со стороны. А те, кто смотрел вблизи… Последний, например, сказал, что я невыносима. И удрал на другую половину земного шара, а у нас это далеко, у нас нет порталов.

— Видимо, ваша невыносимость придала ему отличное ускорение. Даже интересно, в чем она заключается.

— Возможно, в просьбе не разбрасывать свои носки по всей моей квартире. Или в привычке говорить «подожди, я работаю», когда ему приспичит покувыркаться в постели, а у меня горит статья. А может, последней каплей стал плакат с какой-то полуголой моделью, который я содрала со стены в своей спальне и предложила ему развешивать эту порнографию не у меня. Не знаю. Он не объяснил, а я не стала спрашивать.

— Действительно, невыносимо, — кивнул Дугал с очень серьезным, даже, пожалуй, слегка драматическим видом. — «Свои», «моей», «его», «моя». Я несколько иначе представляю себе гармоничное сосуществование двух организмов, по каким-то необъяснимым причинам пожелавших быть вместе.

— До стадии «наше» у нас не дошло, — согласилась я. — Странно. Я только сейчас подумала, что это и к лучшему. Что ничего хорошего не вышло бы, рано или поздно тем бы и закончилось.

— Логичное умозаключение. На таких корнях ничего