Как достать Кощея? - Ольга Олеговна Пашнина

В надежде, что городская тетушка не выдержит амбре, я свернула в ряды со скотиной домашней – место, которое Лиса, я знала точно, ненавидела лютой ненавистью. Но и тут я просчиталась. Сжав изящным пальчиком нос шелковым платочком и поминутно восклицая: «Фу, здесь пахнет прямо как у твоей бабушки во дворе!», она бодро семенила за мной по пыльной дорожке.

Палатки торговцев гудели, мычали, хрюкали и кудахтали. Тут стояли коровы, задумчиво жующие заботливо подложенную травку. Там, в плетеных корзинах, копошились пушистые желтые цыплята, похожие на ожившие одуванчики. Грозные гуси, белые и серые, вытягивали шеи и шипели на прохожих, словно маленькие, пернатые горынычи, что этим летом из наших яиц по вине Кощея вылупились. А чуть поодаль, в загоне, важно стояли козлы с бородками философов и глупыми вертикальными зрачками. От всего этого пахло жизнью, простой и настоящей: сеном, навозом, молоком и пылью. Совсем не так, как в городе, от которого я уже и отвыкла.

И глядя на все это, я с тоской подумала о нашем сказочном лесу. Вот он, настоящий, живой мир, но магия из него давно ушла, растворилась, выдохлась, как пар из остывшего самовара.

Эти гуси не умели говорить загадками и обращаться в важных красавиц-гусынь. Коты в домах деревенских не ходили по цепи и не говорили сказки, и уж точно не приглядывали за курятником с золотыми несушками. Козлы… козлы так и оставались козлами, но вряд ли они были заколдованными братцами, доведшими одаренных магически сестер до белого каления.

Волшебство стало слабым и редким. Его изучали на магэкономе – учили, как сохранить крохи магии, да не растрачивать ее попусту. Когда я поступала, родители и смысла-то не видели отправлять меня туда. Папа так и сказал:

– Не за горами день, когда волшебство совсем исчезнет. И куда она пойдет? Сказки сочинять будет? Так у нас таких сочиняльщиков каждый второй!

Но тут вступилась бабушка. Я, говорит, для внучки волшебства не пожалею. Так и сбылась моя мечта, вот только вместо казначейства магии, я попала в сказочный лес. И уже не уверена, что готова с ним проститься.

Я привыкла, что мавки поют в лунные ночи, русалки катаются на гребнях волн, устроенных водяным, а говорящий кот выпрашивает пирожки и книги. Сказочный лес был последним оплотом, живой памятью о тех временах, когда для чуда не нужно было углубляться в самую чащу – оно было повсюду, как воздух.

Может, от этих горестных мыслей, а может, и правда по зову судьбы, я остановилась как вкопанная, увидев в самом конце ряда, в стороне от основной толчеи, коня. Да не простого, а такого, что дух захватило.

Он был не масти, а скорее сказки, воплощенной в плоти и крови. Шерсть его переливалась, как сивое утро, покрытое инеем, и тут же отливала бурым, как свежевспаханная земля. Грива и хвост были густыми, волнистыми, цвета спелой пшеницы, и казалось, в них запутались сами солнечные лучи.

Завороженная, я подошла ближе, не в силах отвести взгляд. Осторожно, боясь спугнуть видение, я протянула руку и коснулась его шеи. Шерсть оказалась удивительно шелковистой и теплой.

– Нравится? – раздался у меня за спиной хриплый голос.

Я обернулась. Рядом стояла немолодая цыганка в яркой цветастой юбке, со старинным монисто на шее. Ее лицо было испещрено морщинами, а глаза, черные и пронзительные, словно видели насквозь.

– Очень, – честно призналась я.

– Бери, красна девица, не пожалеешь, – сказала торговка, похлопывая коня по крупу. – Конь не простой, характерный. В хозяйстве пригодится, из любой трясины вывезет. А как замуж соберешься – к милому на нем верхом поведут, со всех уголков деревни такую невесту видно будет. Вся в белом, на таком скакуне…

– Не собираюсь я замуж, – буркнула я, отводя взгляд. Рука сама собой продолжала гладить теплый бок коня.

– А это мне знать лучше, дитя мое, – таинственно улыбнулась цыганка. – Вижу я свадьбу. Не простую, а такую, какой свет не