Запасные крылья - Лана Барсукова

Дома Женька завалился на кровать, обложив себя кошками.

Пришла мать и начала вещать, что это неправильно. Почему-то она считала, что кошкам можно лежать днем на кровати, а людям нет.

Женька не хотел скандалить. Только не сегодня. В кармане лежало письмо от Киры, как горячий парафин, прогревающий его нутро. Ему было так хорошо, что призыв матери к скандалу, хоть это и невежливо, пришлось отклонить. На душе было весело и игриво. Женька взял первую попавшуюся кошку и бросил в мать.

Кошка повисла, уцепившись за халат. Пока Зинаида возилась с ней, отцепляя и успокаивая, на нее полетела вторая кошка. Женька восторженно ржал. Кошки летали без энтузиазма, вопя и шипя. Зинаида сначала их ловила и отпускала на пол, потом поняла, что они летят по второму кругу. Стала заталкивать пойманные снаряды под мышки. Кошки выдирались и требовали продолжения банкета.

Устав метать кошек, Женька отряхнулся и спросил:

– Ты не знаешь, парикмахерская сегодня до скольких работает?

Это был довольно неожиданный вопрос. Женька экономил на всем в пользу алкоголя. Единственной священной статьей расходов была оплата услуг ЖКХ, в чем проявлялась его безусловная любовь к матери. Стригся он, когда волосы, занавесив глаза и нос, начинали лезть в рот. Наверное, в этом состоянии они мешали пить, потому он шел в парикмахерскую. До этой стадии оставалась еще пара месяцев. Зинаида смекнула: что-то случилось. Неожиданно хорошее. Какая-то благая весть постучалась к ее сыну. Или алкаш-собутыльник нашел клад, или его убила жена, и сегодня бесплатные поминки. Про письмо от Киры она не могла даже подумать. Слишком это было неправдоподобно. Да и вряд ли, по мнению матери, это можно было отнести к благой вести.

А Женька ликовал. Все его чувства были в плену у письма. Радостная кровь расходилась по жилам. Сердце, алчущее счастья, было подхвачено острыми клювиками букв и унесено в небо. Далеко-далеко, где собирались весенние силы, чтобы воспламенить зеленый факел одинокого ясеня.

Верба

В полдень небо заволокло тучами, начало гнусно моросить, и Пушкин приобрел какой-то растерянный вид. Дескать, не я один воспевал весну-красну, я за всех отдуваться не намерен.

Женя пришел пораньше. Все утро он посвятил сборам, попеременно чистя обувь, зубы и уши. Лишь бы чем-то занять руки, изнывающие от желания обнять Киру.

Начистив себя до блеска, Женя отправился за букетом. Он выбирал цветы с той тщательностью, с какой Мишлен выбирает трюфели, если предположить, что он сам ходит на рынок. Главное было не скатиться в мещанство, вызывающее у Киры приступ духовного удушья. Розы отметались как класс. Их репутация была безвозвратно испорчена порочными связями с ЗАГСом. Орхидеи были слишком претенциозны, хризантемы слишком незатейливы.

– А если это? – продавщица ткнула в корзинку, поглотившую целую клумбу.

– Слишком громоздко.

Продавщица поняла это на свой лад.

– На какую сумму ориентируемся, молодой человек?

– Не в деньгах дело. – Женя смутился. – Мне нужно что-то необычное.

– Ну тогда купите кактус. – Улыбка продавщицы слишком смахивала на ухмылку.

Женя проигнорировал колкое предложение и вышел из цветочного рая с пустыми руками.

Около станции метро «Тверская» сухонькая старушка продавала веточки вербы. За ее спиной маячила точка общепита, штампующая бургеры с пулеметной скоростью.

– Сколько? – Женя сразу понял, что попал в десятку.

Ему нужна именно верба, дикая, весенняя, лаконичная и готовая ласкать губы крохотными пушистыми шариками.

– А сколько гамбургер стоит? – ответила бойкая бабулька.

– Я про вербу спрашиваю. Сколько просите?

– Да кто его знает. Внук сказал, что, если на два гамбургера наторгую, он перестанет над «Уральскими пельменями» издеваться.

– Серьезный вызов! А гамбургер-то какой вам нужен?

Непонимание во взгляде было искренним и красноречивым.

– Просто они разные бывают, – пояснил Женя. – Сильно в цене различаются.

– Господи, и тут намудрили, черти американские. – Бабка заметно приуныла.

– Ладно, отобьемся от внука, – пообещал Женя.

Через пять минут он напоминал сам себе испанского конкистадора, который выменивает у туземной бабки натуральную, в лесах добытую вербу за дешевые поделки западной цивилизации, завернутые в промасленную бумажку с потеками кетчупа. При этом оба участника обмена считали, что им неслыханно повезло.

В хорошем настроении, с увесистым пучком вербы Женя стоял у ног Пушкина. Сердце приятно екало в ожидании выстраданного счастья.

Портрет

Кира появилась неожиданно. Она просто материализовалась. Видимо, ее тоненькая фигурка отлично маскировалась за тучными телами прохожих, наводнившими центр.

– Привет, – сказала она откуда-то сзади.

Женька крутанулся на месте и оказался лицом к лицу с девушкой своей мечты. На этот раз мечта выглядела явно преображенной. Прежняя бледность, переходившая под глазами в нежную синеву, уступила место задорной смуглости. Кира стояла, словно поцелованная солнцем, и на фоне чахлой московской весны смотрелась совершенно инородной и оттого еще более притягательной.

– Привет, – ответил Женька, даже не пытаясь скрыть восхищения.

Он ждал, что еще скажет Кира. В его понимании ее исчезновение, слухи о связи с каким-то Гогой, неожиданный отъезд на Шри-Ланку нуждались хоть в каком-то объяснении. Несколько секунд тянулась неловкая пауза.

– Так и будешь молчать? – поторопила Кира.

Женя понял, что никакого объяснения не будет. Мотылек не обязан рассказывать лютику, почему он покинул этот цветок и перелетел на другой. Просто захотел. Или ветер попутный подул.

– Прогуляемся? – спросил он неопределенно.

– Давай. – Кира смотрела с прищуром, с каким оценщики рассматривают сдаваемые в ломбард вещи. Увиденное, видимо, ее не вдохновило. – А почему ты так похудел?

Женька неопределенно пожал плечами. Рассказывать, как он сутками не ел, надрываясь в бессильных попытках понять, почему она его бросила, было бы совсем глупо. И про то, что алкоголь стал основным источником калорий, говорить тоже не хотелось.

– Работы много было, – неопределенно буркнул Женька.

Они пошли по Тверскому бульвару, бегло рассматривая уличную фотовыставку. На этот раз она была посвящена географическому разнообразию страны. На соседних фотографиях искрились снега и изнывали от жары пирамидальные тополя. Степи, словно проутюженные ветром, сменялись вздыбленными горами с нахлобученными ледовыми шапками. Пейзажи, портреты, жанровые фото сменяли друг друга, оставляя в душе позывы срочно сесть в самолет и полететь в любом направлении, лишь бы видеть и трогать эту разнообразную жизнь.

– А ты так и просидел в Москве все это время? – спросила Кира, поддаваясь впечатлению от выставки.

В ее голосе Женька уловил покровительственное высокомерие. Отбиваться было нечем. Да, просидел в Москве. А какие-то дни пролежал. Это когда, узнав про Гогу, он тупо рассматривал рисунок на обоях, как будто в переплетении пропыленных и выцветших линий скрывается ответ на вопрос, почему бывает