Сердце и порох - Э. Б. Голден

Я так глубоко провалилась в мысли, что заметила их слишком поздно. Выскочив из-за угла, я замерла на месте. В конце переулка в тусклом свете сумерек стоял отец – вернее, его портовая личность, Мизак.

Он разговаривал с Эсмаи.

Я вылетела прочь из их поля зрения. Ударилась спиной о кирпичную стену.

Отец разговаривает с Эсмаи.

Вдалеке раздался выстрел; а затем и весь город взорвался звуками перестрелки и пронзительными криками. Я кинулась бежать. Отец меня не заметил. Не мог заметить. Нужно просто было добраться до дома раньше него.

Но он разговаривал с Эсмаи.

У семьи Брегана не было денег. Единственное, о чем отец мог говорить с Эсмаи, – это обо мне. Прорываясь сквозь густой дым, через который было не разглядеть даже собственную вытянутую руку, я выбралась на Дно и только на силе многолетней мышечной памяти нашла наш дом и взлетела по лестнице на ощупь. Пожалуйста, пожалуйста, пожа…

В квартире никого не было.

Я врезалась в стол. Дрожащими пальцами стащила пропахшую дымом верхнюю одежду. Нужно было прикинуться обычной. Спокойной. Может, озадаченной.

Скрипнула древесина.

Я перестала дышать. Когда я обернулась, отец стоял в дверях, сжав кулаки. Не Мизак, а ставский солдат Рестув.

– Ты о чем, мать твою, думала? – спросил он самым тихим угрожающим голосом, что я когда-либо слышала.

С накатывающим чувством ужаса я осознала, как глупо было возвращаться домой. Он говорил с Эсмаи. Он наверняка все знал.

Я открыла рот, но мой мозг отказывался работать. В тот же день, в который Эсмаи предложила мне билет в другую жизнь, он раскрыл меня. Дверь хлопнула, отдавшись дрожью в моих костях. Снаружи грохотали выстрелы. Я попыталась отскочить, как загнанный в угол зверек, но отец схватил меня за ворот платья. У него были дикие глаза.

– Ты понятия не имеешь, что я для тебя сделал. Чем ты рискнула.

– Ничем я не рисковала! – вскрикнула я. – Я просто хочу жить. Я хочу быть актрисой.

– Чего?

– Актрисой. Я просто хочу…

Он с такой силой швырнул меня в спальню, что я рухнула в ряды вешалок. Дверь закрылась, оставляя меня в темноте. Пол задрожал от тяжелого скрежета – он что-то двигал по кухне. Легкие перехватило. Я кинулась к двери, но та врезалась в сундук с углем. Я не могла его сдвинуть.

– Ты не можешь меня здесь запереть! – крикнула я.

Он всегда оставлял меня на кухне. Окно. Свет.

Стук ботинок. Скрип входной двери. Щелчок замка. Темнота навалилась на меня со всех сторон, слезы хлынули по щекам, превращая меня в кучу тряпья на полу и утягивая мое сердце вниз, сквозь этажи, пока я не ухнула в бесконечную бездну безнадежной ненависти.

Сцена тридцать первая

Фирин

Сейчас

– Так, остановись, – в очередной раз сказала Мезуя. Она сидела, откинувшись на спинку первой скамьи и крепко обхватив себя руками, словно пытаясь сдержать в себе все, что хотелось сказать. Сценарий лежал у ее ног.

Я репетировала сцену из финала «Милого зимнего вечера», решающий момент, в котором Гайдре предстоит сыграть на пианино для самой королевы и ей становится так страшно, что она едва попадает по клавишам. Мы сидели над этой сценой уже несколько часов, и Мезуя отвергала все мои попытки. Нервы были на пределе. Я не могла понять, что я делаю не так.

За завтраком она сказала, что пойдет в город, встречаться со спонсорами, но вместо этого все утро провела, занимаясь со мной. Какие шансы она упускала только потому, что я никак не могла освоить эту сцену?

Она вздохнула:

– Я должна тебе поверить. Попробуй еще раз, не так драматично. Гайдра не спектакль перед отцом разыгрывает, не притворяется, что боится. Ей правда страшно.

Игнорируя взгляды других членов труппы, оценивающие, наблюдающие, выжидающие, я встряхнула руки. Может, воспоминания вредной, нервной девчонки из управляющего класса, на которые я опиралась, тут не подходили. Если ей нужен был страх, я могла попробовать взять воспоминание со своей самой первой работы – об ужасе того рабочего, которого арестовали ставы.

Брать эмоции из воспоминаний – просто и знакомо, как надеть старое пальто. Два вздоха, и по венам хлынул адреналин.

– Прошу, отец, – произнесла я хрипло, отчаянно, – ты не понимаешь. Словно… словно чем дольше я играю, тем больше в моих пальцах п-паники.

– Ладно, ладно. – Мезуя взмахнула рукой. – Страх хороший, но теперь его слишком много. Ее же не похищают.

Я резко втянула воздух через нос, потом заметила Брегана. Он развалился на одной из задних скамей, наблюдая за мной с безэмоциональным, нечитабельным выражением лица, от которого мне захотелось уменьшиться и убежать со сцены.

– Можем взять перерыв? – спросила я.

Мезуя посмотрела на часы:

– Хорошо. Подумай об эмоциях Гайдры. Поделай упражнения, о которых мы говорили. Завтра утром продолжим.

Когда я подошла к Брегану, он сидел, закинув ступню на колено второй ноги, а руку за спинку скамьи, но выглядел при этом совершенно не расслабленным.

– Мезуя сегодня со спонсорами встречается, – сказала я. – Не знаешь с кем? – Директора уже и след простыл.

– А чего у нее самой не спросишь? – Даже голос у него был сжатый.

– Спрашивала, она сказала мне не лезть.

– Тогда не лезь.

Меня не должно было так задевать то, что он не подпускал меня близко. Радоваться надо было. Опасно было сближаться, пока он работал на барона Хулея. Все это к лучшему. Но порой что-то в его лице менялось, и я замечала проблеск того обожания, которым он когда-то осыпал меня, и сложно было сдержать обиду, когда оно исчезало вновь.

– Что такое? – спросила я.

Он подцепил пальцем край носка на поднятой ноге.

– Ничего. Тебе бы на Гайдре сосредоточиться. Какая разница, кто придет, если у тебя не получится хорошо выступить.

Я наморщила нос:

– Какая разница, как я выступлю, если правильные люди не придут.

– Мезуя разберется со спонсорами. А вот свою роль сделать лучше можешь только ты.

– Мезуя вчера сказала, что со мной все нормально. Только эта вот…

– «Нормально» на языке Мезуи значит «ну, это не то, чего я хотела, но сейчас некогда придираться».

– Как бы ты тогда это сыграл? – огрызнулась я.

Он окинул меня взглядом, потом пришел к какому-то решению.

– Я тебе покажу, но сначала дай посмотреть на твою версию еще раз. – Он оглядел зал, в котором все еще было немало членов труппы, и кивком показал на лестницу на колокольню.

Я замешкалась. Да, мне нужна была помощь,