Анатомия развода - Ирина Лобановская

Алевтина приехала в Москву несколько лет назад из брянской глубинки. Шумный большой город, гомонящий сутками напролет, Але не понравился. Уж очень колготно…

Она вспоминала неторопливую, никуда не спешащую речку, испуганно мелеющую и высыхающую к концу лета, как усыхает чахоточник… Негустой, но всегда готовый спрятать в тени лес… Пригорающие на летнем солнце луга… Но жить там Аля не собиралась, вот в чем беда. Потому что деревня — понятие вымирающее, а судьба предназначила Алевтине не коров доить и не сорняки пропалывать.

Горячий поезд глухо шумел, погромыхивая старыми, уставшими от жизни колесами. В открытые окна бил грязный ветер, щедро, от всей души накладывающий на щеки темную пудру гари и пыли Аля стояла у окна, безразлично глядя на стремительно убегающие назад поля, города и поселки Она даже толком не простилась с родителями и младшими сестрами. Просто сказала, что уезжает и обещала писать. Зачем дурацкие посиделки перед расставанием? Это лишнее… Она была убеждена. что домашним все равно, останется она или нет. В сущности, почти всем совершенно безразлично, существует ли Алевтина на белом свете, живет рядом или вдалеке… Мало кто о ней вспоминает и мало кто ждет. Родителям на все наплевать, в том числе и на Алю, поскольку они не сумели обеспечить ее будущее, хотя очень любят дочку. По-своему. Но все любят именно так.

— Ох, как быстро разлетаются дети по свету! только вздохнула перед Алиным отъездом мать. И что ты там собираешься делать? Одна, без профессии… Вся страна переезжает с места на место, нигде никому покоя нет…

— Ну да, конечно, — буркнула Аля. — Лучше мне здесь до смерти коров доить…

— Да жить надо неспешно! — не сдавалась мать. — Для чего толчется в городах несметное множество праздного люда… Шатаются в мечтах и надеждах призрачного счастья и кратковременных радостей…

— А мне здесь скучно! — гнула свое Аля.

— Думаешь, там сразу повеселеет? Ох, пожалеешь ты, Алечка, нагреешься на этом веселье-то!

Младшие сестры слушали их с любопытством. Алевтина порой не понимала, почему все здесь кажется ей скучным. Любая бесконечная даль пугала — неестественно безбрежная, чересчур огромная, неприятно темнеющая… Аля боялась всякой глубины и привыкла к родному летнему мелководью, где можно легко рассмотреть песок и камни на дне, где вертлявые маленькие рыбки проворно мелькают среди водорослей и будто отражают своими переливающимися боками солнце и высокое небо. Детство сладко пахло травой, землей и дорожной пылью. А там… Что разглядишь в этих черных мрачноватых водах Москвы-реки, таинственно и лениво шуршащих о берег, не остывающий даже летними ночами?.. Аля нуждалась в ясности — всегда и во всем. Город ясности не предполагал. Она там тоже оказалась лишней.

— Тут все всегда одинаковое! — через силу буркнула Аля.

Мать грустно покачала головой:

— Это как смотреть! Если нехотя да вполглаза — всегда все одинаковым покажется. Ты плохо видишь. А я здесь родилась и выросла, и мне тут никогда не надоедает. Смотрела бы и смотрела без конца…

Большая заслуга, иронически подумала Аля.

— Может, ты кого полюбила? — осторожно спросила мать. — Приезжали тут студенты всякие да строители… Ежели влюбилась— значит, мешать нельзя. Это как граница — чужих не пускают и сам не лезь. Но из дома подаются, когда все там хорошо разглядят…

Новые вопросы опять смутили Алю. Заколебала ее мать своим любопытством, вопросами и допросами: зачем да почему… Захотелось— и все! Только разве этим объяснишь… Но другого ответа у Али не находилось.

— Чего молчишь? — печально усмехнулась мать. — Сама не знаешь, поди?

— Ну, не знаю! И пусть! Что с того? — окрысилась Аля. — Разве нельзя на мир посмотреть?

— Почему нельзя? Можно. Посмотреть всегда на все позволительно! Но еще неизвестно, как мир на тебя посмотрит! Так, не ровен час, глянет, что не выдержишь, заорешь и дашь деру! Не думала об этом? Да и глядеть на белый свет лучше из родно го угла. Жить на чужой стороне неуютно. Тебе нравится чувствовать себя неприкаянной?

Алевтина ни о чем подобном не думала. И не собиралась думать.

— Свободной ты выросла, независимой, — вздох пула мать. Аля уловила в ее. тоне презрение. — От дома, от вещей, от привязанностей… Разве тебе нравится такая жизнь? По-моему, тяжко. Хотя и в ней тоже есть свои преимущества. Например, не заедает быт…

— Там все есть… В городах… — пробормотала Аля.

Мать устало махнула рукой:

— Что значит «все»? Жратва? Так ее сейчас вроде и у нас хватает. И в ней ли счастье? Удобства? Да ты не больно в них нуждаешься! Привыкла к своему углу… Театры, музеи? Но ты, прости уж за прямоту и откровенность, сроду туда в городе ходить не будешь! Для чего тогда едешь?

Она снова внимательно глянула на молчаливо набычившуюся Алю. Во дворе тихо закудахтала наседка — наверное, бормотала о несбыточном.

— Безответная ты, — жестко бросила мать. — Ни на что и ни за что не отвечаешь. А надо отвечать хотя бы за себя. И если бы мы все сидели на своих местах и не болтались бы зазря по свету, у нас давно везде и всюду появилось бы это твое прекрасное «все»! Что ты только сама разумеешь под этим словом?

— От меня ничего не зависит, — обиженно надулась Аля. Ей не понравились неожиданно глубокие рассуждения матери. От кого она ими заразилась? Видно, телевизор слишком часто смотрит. — Я не могу нигде и ничего исправить к лучшему. Зачем тогда лезть в дебри?

— Вот потому, что так говорят все, ничего нигде не меняется. И не изменится никогда! — отрубила мать. — Надо, наоборот, думать, что все зависит от нас, от наших сил, от наших рук! Ясно?

Но Але ничего ясно не было, кроме того, что у ее матери явно революционные настроения. И именно ей не сидеть бы в деревне, а вершить судьбу страны в столице.

* * *

Москва встретила Алевтину равнодушно, рассеянно посмотрев на нее множеством окон и оглушив шумом издерганных проспектов. Город вел свою непонятную, на грани нервного срыва, но вполне привычную жизнь, где каждый сам по себе, как молекула, вполне освоившаяся со своей ролью и ее давно принявшая, словно милую данность.