Гринвичский меридиан - Юлия Лавряшина

Мы лежали с Полом на скошенной траве, пытаясь прийти в себя после местного хлебосольства. Пол весь так и светился — наконец-то он обнаружил ту Россию, которую искал. Радушную и открытую, жизнерадостную и замученную, искреннюю и терпеливую. Подвыпив, "пожилые леди" еще и частушки ему спели, притопывая, а когда вернулись к столу, Пол неожиданно прочитал им Китса. И до сих пор не мог успокоиться: "Ты видела? Они плакали!" Я хотела сказать, что это самогонка плакала, но решила, что скорее всего несправедлива к ним. Глядя на Пола, они оплакивали свои девичьи мечты о заезжем добром молодце, который вырвет из тоскливого ожидания и увезет на горячем коне в невиданный цветущий край. А я смотрела на них и видела, что такие мечты не сбываются.

Одна из частушек, пропетая хозяйкой дома, почему-то особенно заинтересовала Пола. Он попросил повторить, и Вера охотно продекламировала:

Ой ты, доля, моя доля,

Горемычная моя.

Не сама с дружком рассталась,

Мать-земля нас развела.

— Что это значит? — от напряжения его лоб покрылся "галочками". — Почему земля развела? Он уехал?

— Это о смерти, — пояснила я. — Он умер.

Пол издал свое: "О!" и надолго задумался.

На прощание каждая из старушек облобызала и меня, и Пола.

Все в голос желали нам счастья и "чтоб семеро по лавкам!" А Пол, будто захмелевший от их поцелуев, все обнимал меня и кричал, как хвастливый русский мужик: "Это моя жена! Смотрите, какая у меня жена!" А потом увлек в поле и зацеловал до того, что я чуть не задохнулась.

От обилия впечатлений, непомерно сытного обеда и травяного духа, который густо колыхался в лучах такого же уставшего, как мы, солнца, Пола сморило, и он уснул, горячо дыша мне в плечо. Я старалась не шевелиться и смотрела на облака. Но мне было лень выискивать в них образы. От синевы резало глаза и выступали слезы.

— Вот ты уже и плачешь, а ведь еще и замуж не вышла…

Я подскочила, едва не задев Пола. Режиссер сидел, раскинув длинные ноги и навалившись спиной на медового цвета стог. Соломины топорщились, как иглы рыжего ежа, спрятавшегося внутри. На Режиссере, как всегда, были темные очки, а на лицо падала густая тень, хотя он сидел против солнца. Каштановые волны волос задорно искрились, Режиссер улыбался, отгоняя мух, и, казалось, олицетворял собой Беззаботность. Рубашка на нем была голубая и такая же блестящая, как небо.

— Что тебе надо? — дерзко спросила я. Но, посмотрев на спящего Пола, понизила голос. — Я надеялась, что ты отстал от меня.

— Да что ты! — беспечно воскликнул он. — Наш фильм еще не закончен.

— Я больше не буду у тебя сниматься.

Режиссер разочарованно протянул:

— Почему?

— Да как же ты можешь спрашивать?! Есть в тебе хоть что-то человеческое? Ты же едва не сделал меня наркоманкой!

— А, это… Тебе же было так весело!

— Я не хочу такого веселья.

— Ты хочешь тридцать лет серых будней со старым, толстым мужем?

Я с ужасом взглянула на Пола, но он не проснулся. Режиссеру я холодно сказала:

— Он не старый и не толстый. Если ты не уберешься отсюда, я разбужу его, тогда посмотрим…

"А справится ли с ним Пол? — усомнилась я, но не подала вида. — Все-таки Режиссер лет на двадцать моложе…"

Но он подумал не об этом.

— Твой друг не проснется.

— Как это — не проснется?! — похолодела я.

— Пока я здесь, он не проснется.

— Ты что, гипнотизируешь его?