Два шага до любви - Татьяна Алюшина

И какая-то высокая, тонкая печаль пробралась ко мне в сердце и устроилась там, расширяясь и захватывая душу. И продолжала лаять еле слышно собака, и дрожали на стене тени от колеблющихся веток деревьев, дробящих на части свет от фонаря, и хотелось плакать.

По своей, может быть, другой, совсем иной, но неполучившейся жизни, по той оборвавшейся так внезапно и жестоко девичьей любви, по своему несостоявшемуся женскому счастью.

Я не знаю, какие чувства я испытывала к Берестову в данное время, да и не хочу знать, анализировать и пытаться копаться в себе, но одно я знаю и чувствую точно.

Он мне нужен! Прямо сейчас! Необходим! Как спасение от чего-то совершенно непонятного мне!

Я встала с кровати и отправилась искать его комнату. Спустилась с лестницы совсем неслышно, потому что была босиком. Постояла, привыкая к темноте в коридоре. Куда идти? Вроде на втором этаже находились только гостевые комнаты и кабинет, значит, его спальня где-то на первом, скорее всего, через гостиную в другой коридор, из которого он выходил тогда голым и куда я сегодня не заходила.

В гостиной на стене у входа еле-еле светился ночник, почти ничего не освещая, лишь обозначая очертания предметов. Я постояла, прислушиваясь к себе.

Тишина, темень и звенящая печаль окружали меня.

И я так и стояла в одной компании с ними на пороге гостиной не знаю сколько времени.

А потом тихо выдохнула и шагнула вперед.

— Я здесь, — услышала я очень тихий голос Берестова где-то справа от меня, и он шагнул большой темной тенью и встал передо мной.

И в следующую секунду я оказалась в его руках, прижатая к его груди, и вдыхала спасительный запах этого мужчины, смешивающийся с еле уловимым запахом дорогого парфюма, так подходившего ему. Он не целовал меня, просто прижимал к себе, оторвав от пола, и я чувствовала, как стучится в мою грудь его сердце.

И тогда, взяв ладонями за голову, я наклонила его к себе и поцеловала.

И мир стал другим, ограниченным пространством двух наших тел, Берестов оторвался от моих губ, взял меня на руки и отнес в свою спальню.

Он снял с меня и откинул куда-то футболку, подхватив на руки, осторожно положил на кровать и через полминуты накрыл меня своим большим, горячим телом. Мы не шевелились и смотрели друг другу в лицо в мерцающем свете почти не разгоняющего мглу ночника на прикроватной тумбочке до тех пор, пока наше притяжение не стало непереносимым, и тогда он медленно наклонил голову и поцеловал меня.

Мы ничего не говорили, но наше соединение было полно страстной и грустной нежности, словно мы благодарили друг друга, и прощали, и прощались…

Я ушла, когда за окном начало светать и Берестов заснул спокойным, глубоким сном в своей любимой позе на спине, закинув руки за голову. Я долго смотрела на него, а потом, тихо встав с постели, подняла футболку и вышла из комнаты, осторожно притворив дверь за собой. За собой и за всем своим прошлым.

Я уехала. Так же осторожно и тихо умывшись, приведя себя в порядок, одевшись и собравшись, спустилась вниз, постояла, прислушиваясь к тишине дома.

Достала из сумки и положила на журнальный столик то, что так и не решилась вчера ему показать и отдать.

Рисунок в рамке за стеклом, сделанный восьмилетним Максимом.

Немного кривовато нарисованный американский континент, на котором, широко расставив ноги и уперев руки в бока, стоял мужчина в костюме и галстуке, тоже изображенный немного кривовато, но вполне художественно. Сзади него и чуть выше было большими буквами написано «Америка», а внизу вторая поясняющая надпись: «Мой папа, который живет в Америке» — и почему-то в одном верхнем углу красовалось солнце, а во втором углу — луна.

Затворив за собой все двери, я тихо развернула машину и уехала.

Максимка спал. Возле него дежурила мама, повернувшаяся на звук отворяемой двери и замахавшая мне руками, показывая знаками немедленно выйти из палаты, и выскользнула следом.

— И что это за история с господином Берестовым? — зашептала она, ухватив меня за руку и отводя в сторону от двери, чтобы не потревожить целительный сон внука.

— Что за история? — изобразила непонимание я.

— Ну, что ты к нему поехала и там заснула? — уже нормальным голосом устроила мне допрос Надежда Владимировна, мать моя родная.

Я вздохнула безнадежно. Нет, обмануть я могу, но вопрос — зачем?..

— Берестов Сергей Константинович, насколько тебе известно, был донором Максима, — начала я с этого факта.

— Это мне известно, — отмахнулась мама. — Но зачем ты вчера к нему поехала? Благодарить?

— И это тоже, — подтвердила я ее догадки и рубанула правду: — Он отец Максима.

— Да ты что-о-о… — округлила глаза мама и приложила ладошку к щеке, впитала информацию и быстренько спросила: — И ты ему сказала?

— Сказала.

— И что теперь будет?

— Теперь надо сказать Максиму, — оповестила я о своей решимости и попыталась отвлечь ее. — Расскажи лучше, как тут дела, а то я прямо сюда, к Максу в палату отправилась.

— Ну, как дела, — вздохнула мама. — Темке намного лучше. Наташа полчаса назад пришла в себя, такая радость! — Но, сообщив хорошую новость и улыбнувшись, она тут же загрустила: — А что будет с Лешей, неизвестно. Но он жив, и это уже считают таким большим чудом. Будем ждать.

— Будем ждать, — согласилась я. — А что Максим?

— Поел, потом ему Галя уколы сделала, сейчас заснул часа на два, — и мама принялась давать мне подробный отчет о состоянии здоровья моего сына.

Я же говорила, хорошие гены — это здорово! Все с моим мальчиком будет в полном порядке! Никаких последствий травм при надлежащем уходе и режиме.

А уж это мы обеспечим!

— Тогда я пойду, схожу к Наташе и с ее врачами встречусь, вдруг что-то еще понадобится.

— Ну, иди, — согласилась мама и не преминула спросить: — А как он отреагировал?

— Потрясен, рад, еще до конца не осмыслил. Все непросто, мам.

— Да уж, вот каша заварилась, — задумалась она и предупредила: — Все мне расскажешь. Подробно. Ты когда его встретила-то?

— Две недели назад.

— Ну, иди. Потом поговорим.

Охо-хо, мне эти разговоры! Вчера уже наговорилась на год вперед!

Я посидела возле Наташи, как могла, успокаивала и приободряла ее, рассказала, как врачи борются за жизнь Леши, что у Темочки значительные улучшения и о Максе тоже. Вытирала ей слезы и немного выговаривала, объясняя, что она обязана держаться, ей еще мужиков своих на ноги ставить. Потом заглянула к Темке, повторив практически дословно ту же информацию и наставления. Навестила Алексея, так и не приходящего в себя, но живого. И долго разговаривала о состоянии всех Калининых с врачами, которые уверили меня, что больше ничего невозможно сделать сверх того, что уже сделано. Только ждать и надеяться.