5 Братьев - Пенелопа Дуглас

Я улыбаюсь.

— Не могу представить тебя там.

— Я был в гребаной армии, Крисджен.

Мое сердце начинает бешено стучать. Он знает мое имя. Он произносит его уже во второй раз.

Не знаю, почему меня это удивляет, но это так. Я был в гребаной армии, Крисджен.

Крисджен.

Он знает меня.

— Что? — слышу я его вопрос.

Я поднимаю глаза, вижу, что он пристально смотрит на меня, и понимаю, что слегка улыбаюсь.

Я отмахиваюсь от этого.

— Ничего. Так ты хочешь пойти?

— Нет.

Я пожимаю плечами и бормочу:

— А я вроде как хочу.

— Какого хрена тебе там делать?

— А почему ты не хочешь?

— А тебе какое дело?

И правда, какое мне дело? Понятия не имею. Почему я вообще сейчас здесь?

— Черт побери, — он бросает щетку в раковину. — Я же велел тебе использовать чертовы перчатки.

Я смотрю на его лицо, пока он выдавливает другое мыло себе на руки и втирает его в мои. На задней части его челюсти есть крошечный шрам. Впадинка с несколькими лучами — как падающая звезда. Я никогда раньше его не замечала.

Но я всегда замечала всё остальное.

Постоянную морщинку между его бровями. Усталость в глазах. Напряжение в мышцах, а также стресс и гнев, которые накатывают от него волнами всё сильнее каждый раз, когда я его вижу.

С ним нелегко, но он хороший человек. Я это знаю. Он кормит этих людей. Помогает их семьям. Он пожертвовал своей жизнью, чтобы вернуться домой и растить братьев и сестру.

— Мне кажется, кто-то должен заставлять тебя улыбаться, вот и всё.

Мой голос звучит очень тихо, потому что сердце колотится так сильно, что становится больно.

— Я буду счастлив, если люди вокруг меня хоть когда-нибудь будут делать то, что им говорят, — рычит он, смывая мыло с наших рук. — Вы все не слушаете, потому что думаете, будто я не пожил подольше и не могу знать какое-то дерьмо.

Его запах проникает мне в нос, и я борюсь с желанием переплести свои пальцы с его. От наших соприкасающихся рук вверх по рукам разбегаются мурашки.

— Кто-то должен заботиться о тебе, — шепчу я, опуская глаза. — По ночам.

Он замирает и просто стоит; он может оттолкнуть меня, если захочет, потому что он всегда так поступает со всеми остальными. В конце концов они просто перестали пытаться. Я не хочу его бояться.

— Ты целыми днями обо всех заботишься, — тихо произношу я. — Кто-то должен любить тебя.

Его грудь тяжело вздымается и опускается, и я опускаю глаза на коричневый кожаный ремень, обхватывающий его узкую талию. На фоне его золотистой кожи.

— Трогать тебя... — но я лишь беззвучно шевелю губами. Не думаю, что он меня слышит.

У него должна быть женщина. Одна женщина, потому что с таким телом, как у него, нельзя просто размениваться на случайные связи. Он создан для чего-то особенного.

В глубине души Арми, Трейс и Айрон тоже, и, возможно, даже Даллас — для кого-то достаточно смелого, но Мейкон... Я просто хочу увидеть, как он выдыхает.

Ему не нужны случайные бабы. Ему нужна она — та, кто сможет унести его далеко-далеко, просто закрыв за собой дверь.

— Я не умею танцевать, — я выключаю воду и вытираю руки. — Не так, как девушки в клубе, поэтому не смогу станцевать для тебя приватный танец, но... я могу согнуться пополам.

Он переводит взгляд на меня как раз в тот момент, когда я хватаюсь за край раковины на уровне бедер, держусь за него и прогибаюсь назад так, что мой хвост касается задней стороны моих лодыжек.

Я тут же выпрямляюсь и хватаю связку ключей, свисающую из его кармана, размахивая руками перед ним, как фокусник.

— А еще я умею заставлять твои ключи исчезать.

Я небрежно швыряю их куда-то себе за спину, делая вид, будто он совершенно не заметил, как я только что их выбросила.

Он выгибает бровь.

Я поднимаю палец, также отмечая:

— Я могу просвистеть «Аве Мария». Всю песню целиком.

И я начинаю высвистывать первые несколько нот. А-а-а-а-ве-е-е Ма-а-а-ри-и-и-я-я-я...

В его глазах мелькает тень веселья, и теперь там определенно читается улыбка. Я слишком хорошо знаю его хмурые взгляды, чтобы понять: сейчас это не он.

Его тело возвышается надо мной; его широкие плечи запирают меня в пространстве, которое у меня нет ни малейшего желания покидать.

В животе начинают порхать бабочки.

— А еще я могу... — мои щеки обдает жаром. — Сделать кое-что еще.

Внезапно я не могу смотреть ему в глаза. Я пялюсь на его живот и шепчу:

— То, чего не делают в «Фламинго Фло».

Он не двигается, и, хотя от его безраздельного внимания меня почти тошнит, я вся горю.

— Пожалуйста, только не злись, ладно? — я знаю, что он никогда бы надо мной не посмеялся, но я также знаю, что он не любит, когда на него давят.

Скрестив руки на талии, я берусь за подол своей толстовки и стягиваю ее через голову, прихватив вместе с ней и футболку. Всё еще опустив глаза, позволяю одежде соскользнуть с руки на пол. Я жду ровно столько, чтобы понять, собирается ли он меня останавливать, и, когда этого не происходит, остаюсь стоять в нежно-голубом кружевном бюстгальтере и начинаю расстегивать джинсы.

— Тебе не обязательно меня трогать, — говорю я ему. — Просто, пожалуйста, не смотри мне в лицо.

Но он смотрит. Его взгляд обжигает мне щеки.

— Не мог бы ты включить воду? — прошу я, медленно спуская джинсы для него. — Немного потеплее, если можно?

Я чувствую, как его взгляд скользит вниз по моему телу, к кружеву трусиков в тон, и поднимается к бюстгальтеру, который не скрывает затвердевших сосков.

Он наклоняется, и я задерживаю дыхание, когда он включает воду позади меня. Слышу, как она льется в раковину.

— Переключи на шланг, — говорю я.

Он медлит, но затем... поворачивает рычажок, и поток воды переключается, выливаясь из шланга на бетонный пол. Ручеек вытекает из гаража, увлекаемый легким уклоном фундамента, и я наклоняюсь, подбирая шланг.

Стянув трусики до бедер, я отвожу ногу в сторону, раскрываюсь и позволяю струйке воды литься на мой клитор. Я смотрю, как она увлажняет меня, дразня нежную кожу, и через мгновение пульс начинает биться чаще, а внизу всё заливает жаром, пока я становлюсь всё более влажной.

Что самое худшее может случиться? Он накричит на меня? Заставит почувствовать себя дурой?

Я затыкаю отверстие шланга большим пальцем, и вода бьет упругой струей, с силой ударяя по моей жемчужине; это так чертовски