Маскарад чувства - Марк Криницкий

Чувствуя холодное дуновение возле лба, он пошел прямо на Клавдию.

У него мелькнула мысль, что он еще успеет схватить ее за руку.

— Уходи! — крикнула она, и он понял, что она невменяема.

Но отступать было поздно. Он ясно видел перед собою ее лицо.

Кажется, более всего в нем было испуга и мучительной жалости к нему и еще какого-то особенного мгновенного понимания.

И то же самое чувство страха вместе с сознанием неизбежности, такой же мучительной и последней жалости к ней и такого же мгновенного понимания и бесконечного прощения охватило и его.

Он видел черную дырочку поднятого револьвера и не посторонился.

— Скорей бы! — хотелось ему.

Она старалась привести в действие спуск и не могла.

«Надо ее схватить за руку, — подумал он, приходя в себя. — Но все равно теперь уже не успею… все равно…»

Револьвер ее не слушался.

Господи! Это же безумие! Отчего он не выхватил у нее револьвера? Как глупо!

Инстинктивно он нагнулся, чтобы избежать выстрела, направленного прямо в грудь, и с отвращением подумал:

«Трус!»

Что-то с силою толкнуло в грудь.

Все завертелось волчком. Было тошно и пахло дымом. В ушах еще стоял треск от выстрела.

Почему-то он стоял на коленях у туалетного столика. Больно не было, и только отвратительная дрожь пронизывала тело.

Он искал глазами лицо Клавдии и никак не мог найти его.

«Вероятно, она убила меня», — подумал он, и вдруг увидел кровь на белой материи туалета и на ручном зеркальце. Кровь капала почему-то у него изо рта.

Куда же он ранен? Ему хотелось ощупать себя. Он покачнулся и упал, больно ударившись о что-то затылком.

И в то же мгновение увидел лицо Клавдии.

— Прости, — сказала она, нагибаясь над ним, и в лице ее не было ничего, кроме простой поспешности и того же самого испуга и мучительной жалости. Губы ее дрожали.

Она торопилась что-то узнать и получить от него.

«Да, я должен простить ее», — подумал он и кивнул ей в знак согласия головой.

Потом все поплыло. Немного погодя выделилось так же резко лицо Дуняши. Почти машинально он ей сказал, отплевываясь и брызжа чем-то липким:

— Я, Дуняша, сам… Никого не винить…

… Он очнулся в незнакомой комнате с высоким потолком и белыми стенами.

Из странного отдаления, но совершенно отчетливо на него смотрели несколько незнакомых мужских лиц. Он понял, что это допрос, и отрицательно покачал головой.

— Я это сам, — сказал он еще раз. — Надоело жить…

Ему хотелось увидать Клавдию.

— Где Клава? — попросил он. — Позовите.

Кто-то сказал:

— Она больна… Но положение вашей раны не таково, какое было бы, если бы выстрел произвели вы сами… Вы обязаны сказать правду… Это бесполезно…

Слова звучали с особенною, мучительною выразительностью.

«Я, вероятно, умру, — подумал он. — Как грустно… Она будет страдать и считать себя убийцей»…

— Клаву! — простонал он.

Он чувствовал, что теперь все, весь смысл его бытия сводится к тому, чтобы увидеть ее… еще один последний раз и сказать что-то…

— Ее нет… Вы должны показать все так, как было…

Он делает усилие на памятью:

— Спросите Дуняшу… Она видела…

… Какие выносимые страдания. Это даже не страдания… Это он где-то идет, все выше и выше… Да, это горит лампадка или ночник… Кто-то дышит или рыдает у его лица…

— Клава!

Закрывает от утомления глаза и опять куда-то идет и идет… Потом опять открывает их.

И как все ясно! Ясна жизнь. Отчего это не было точно так же ясно тогда, в тот момент? Вероятно, оттого, что теперь все ясно совершенно особенною, не умственною ясностью. Для этого надо только сделать вот так… рукою.

Холодная, отвратительная дрожь…

— Клава, ты… простишь?

Она плачет.

— Скорей, скорей!

— Да, да… Прощаю все…

— Ты… поняла?

— Что?

— Все…

— Да, да, я поняла… Ты успокойся.

Как хорошо!..

… Потом все белое… Когда-то это называлось день. Мучительно светло. В большие стеклянные рамы наклоняются деревья, покрытые инеем. Пахнет эфиром. Люди в белом. Звон инструментов, шаги. Близко-близко незнакомое нагнувшееся женское лицо. Карие глаза движутся точно отдельно.

Боль! Невыразимая, заставляющая скрежетать зубами.

Где-то в тумане течет вода, потом начинает однообразно капать размеренными каплями:

— Тим-пим… Тим-пим…

Высокий стеклянный потолок… Боль… И больше ничего.

Что-то липкое закрывает лицо.

— Я задыхаюсь.

Шьет швейная машинка.

… Яростная боль… надолго, навсегда! Опять высокий, но только не стеклянный потолок и белые стены. В углах правильные геометрические тени. Минуты вытягиваются в часы, часы — в вечность. За стеной шьет швейная машинка.

Лицо Клавы.

— Скоро ли?

— Скоро, скоро, — говорит она.

Как все ясно и понятно! И только бы умереть.