Испить до дна - Елена Ласкарева

— Жаль, что человек не может постоянно видеть собственные уши, я бы всю дорогу любовалась!

— Тоже мне проблема! — Он повернулся к продавцу. — Зеркало мы тоже у вас покупаем.

И теперь, отламывая кусочки горячего кренделя, она не знала, куда смотреть, — не то по сторонам, не то на себя.

Пухлая Ленка, которую в детстве жестоко дразнили «жир-трест-промсарделькой» и которая из-за неподходящей комплекции не смогла стать балериной, как же ты преобразилась! Ленка-пенка... пена морская... рождение Венеры...

Алеша же любовался только ею. Для него не возникало дилеммы, куда направить взор. Потому что все красоты и вся экзотика сказочной Венеции меркли в сравнении с этим маленьким, нежным и изящным существом, отпивающим понемножку из кружки густое молоко.

— А знаешь, что думают археологи? — спросил он.

— Про Венецию?

— Про Венеру Милосскую.

— Что у нее отколоты руки.

— А вначале, пока их еще не откололи, она держала в правой руке такое же зеркальце. Серьезно, это мнение авторитетных ученых.

— А что, похоже! Поза у нее как раз такая... — Алена зажмурилась и восстановила в памяти очертания прославленной статуи. — Предположим, продолжить линии... Да! Точно!.. Смотрится в зеркало! Леш, а что, если мне сделать такую же прическу?

Одной рукой она приподняла волосы на затылке.

— Ни в коем случае! — категорически возразил он.

— Не идет? — огорчилась Алена. — А я-то хотела... Так сережки были бы виднее. Щеки слишком круглые, да?

— При чем тут щеки!

— А что, нос подкачал? Да уж, не греческий. Спасибо еще, что не такая финтифлюшка, как у прапрапрадеда. Он у меня умный был, но что касается внешности — тихий ужас!

— И носик у тебя очаровательный. И все остальное. Но если причешешься, как Венера, мужики тебя просто растерзают. Съедят с потрохами. Лучше не рисковать.

— Венерины потроха! Неплохо звучит, а?

— Я не шучу.

— Какие уж шутки! Но позвольте успокоить вас, о ревнивый мавр. Когда я стану похожа на Венеру Милосскую, мужики меня скушать не успеют, будут падать штабелями. И на Земле не останется ни одного мужчины.

— Это меня устраивает! —засмеялся Алеша.

— Ну и зря. Ты ведь тоже упадешь.

— А я отвернусь!

— Так неинтересно. Перед кем тогда щеголять новыми серьгами!

...И они шли дальше, переходя по висячим мосточкам с острова на остров. Венеция всю ночь оставалась освещенной.

— Как хорошо, что тут совсем нет неона и ламп дневного света, правда, Алеша? И мигающих современных витрин. Они бы сразу все опошлили.

— А еще хорошо, что так тихо.

— Да, я тоже заметила. Будто и не в городе. А почему это?

— Так ведь в Венеции автомобилей нет!

— То есть... что, совсем нет? Мне кажется, мы проходили где-то стоянку.

— Машины — только для поездок на материк. Туда ведут два моста — автомобильный и железнодорожный. А тут, через каналы, не покатаешься. Да и улочки на островах видела какие узенькие?

— Да, верно. Не проедешь. Тем более — не разъедешься.

— Здесь катера да гондолы...

— Брр, не напоминай.

— Молчу, молчу.

Вдруг Алена шарахнулась в сторону:

— Кошка дорогу перебежала.

— Черная?

— Не знаю. Темная.

— А я думал, ты не веришь в приметы.

— Я, в общем-то, не верю... А все равно страшно почему-то.

— Почему, глупенькая?

— Потому что... потому что слишком хорошо. Вот и думаешь: а что дальше?

— Дальше — еще лучше.

— Ой, еще одна! Дважды дурная примета!

— Наоборот. Та киса бежала справа налево, а эта слева направо. Они друг друга нейтрализовали.

— Ох, Леш, глянь, да тут кошек тьма-тьмущая! Вон! И вон! Что это они разбегались!

— Ночь. Вот и гуляют. Как мы с тобой.

— Мы никому путь не перебегаем!

— Послушай, это особые кошки, безвредные. Иначе все венецианцы были бы несчастными. А ведь живут, и неплохо!

— A-а, Венеция-то опускается! Скоро совсем утонет!

— Главное, чтобы ты больше никогда не тонула...

— Тогда будь рядом со мной. Будешь?

— Обещаю.

«Я выполню обещание, если только она не возьмет свои слова обратно. — Алеша был как на крыльях и испытывал восторг сродни религиозному. — Да минует Аленушку участь той, древней отроковицы из роду царска! Клянусь, я не повторю ошибок Алексия, Человека Божия. Я другой. Я не упущу своего счастья. Потому что меня посетила любовь...»