Её шикарный босс - Юлия Бузакина

Конец декабря выдался богатым на снег, и весь двор замело сугробами.

Катя подошла к окну и раздвинула занавески. Ярцев в дубленке нараспашку усердно разгребал снег и дымил очередной сигаретой.

Она украдкой вздохнула – в последнее время он очень много курил и пил. Катя посмотрела на свое платье. Длиною в пол, из нежного розового шелка, платье было потрясающе красивым. Колье из крупного жемчуга на шее тоже заставляло сердце замирать от восхищения. На столе в гостиной горели яркие свечи. Огромная сосна заняла четверть комнаты и сияла разноцветными огнями.

Но платье и роскошный интерьер не делали красивее ее саму. Повреждения, нанесенные братом, было невозможно скрыть. Да, Саша запретил держать в доме зеркала, и, кажется, даже привык не замечать ее изъянов. Но от этого Кате не становилось легче. Да и как можно чувствовать себя счастливой, если в дом нельзя позвать гостей? Если нельзя вместе выбраться куда-нибудь в город, поужинать в ресторане или просто побродить по магазинам?

А больше всего Катя боялась себя самой.

По ее настойчивой просьбе они занимались любовью только в полной темноте. Катино самолюбие не могло вынести мысли о том, что Саша видит ее лицо во время этих занятий. Увы, она перестала получать удовольствие от секса, и каждый раз мечтала только о том, чтобы все поскорее закончилось, и можно было натянуть на голову одеяло и притвориться спящей.

Как бы там ни было, теперь Катя всецело принадлежала Ярцеву. Она уже не помнила, о чем мечтала в юности и к чему стремилась до встречи с ним. У нее не было работы, ей было негде жить, а ее изуродованное лицо указывало на то, что единственный выход – это покончить с собой, чтобы не терпеть сочувствующие и брезгливые взгляды людей. Она была жива только потому, что Саша верил в пластическую хирургию, и ей не оставалось ничего другого, как прятаться в их общем доме и ждать.

Она держалась изо всех сил, желая только одного – чтобы скорее наступило первое февраля, и ее отправили в Германию. Она уже решила, что поедет одна. Саша еще не знал об этом решении. Но никакие его доводы не заставят ее согласиться продолжать видеться с ним. Каждый их общий день становился очередной пыткой, испытанием ее психики на прочность.

Ярцев это понимал. Но переубедить Катю у него не получалось, поэтому он просто смирился, курил одну сигарету за другой, пытался расслабить нервы с помощью крепких напитков и тоже ждал февраля. Он был одержим ею до сумасшествия, и то, что она страдает, сводило его с ума. Он больше не занимался бизнесом. Он забросил все дела в корпорации, и «СтройИнвест» существовал сам по себе, едва удерживаясь на плаву лишь благодаря Альберту.

Он покупал Кате новые платья, он каждую неделю дарил ей новые украшения, но это не помогало избавить его любимую женщину от страшного комплекса неполноценности. Единственное, что ее успокаивало – это картины по номерам. Они напоминали ей Марго, лучшую подругу, и теперь вместо букетов цветов Ярцев носил домой картины. Иногда по вечерам он даже помогал ей их раскрашивать. Они вместе пили вино, разводили приложенные к картине краски и много разговаривали.

Вот и сейчас Катя намеревалась поработать над картиной. Она еще немного полюбовалась снегом, с горечью посмотрела на своего Сашу, сломленного их общей трагедией так же, как и она сама, тяжело вздохнула и пошла разводить краски.

Ярцев вернулся в дом несколько минут спустя. Сбросил новую длинную дубленку в прихожей и заглянул в гостиную.

— Катюша, идем во двор! Там снега столько намело – не разгребешь, — его глаза горели почти детским восторгом.

— Нет. Снег холодный, — она передернула плечами. — Я лучше порисую. Мне нравится рисовать в нашей нарядной гостиной.

— Ладно, — он встал позади нее, скрестив руки на груди, и внимательно посмотрел на пейзаж.

Катя раскрашивала мост через реку.

Ярцев подошел к столу, на котором стояла бутылка хорошего французского вина. Плеснул вино в бокалы и принес их к картине.

Катя, не глядя, подхватила у него из рук один из бокалов, и отпила вина.

Он подошел ближе и притянул ее к себе спиной. Он уже привык, что Катя избегает поворачиваться к нему лицом, и старался общаться с ней именно так. Но порой его накрывало такое отчаяние, что казалось, эта бесконечная боль никогда не прекратится.

— Кать, давай распишемся?

— Распишемся? — она замерла на мгновение.

— Я больше так не могу. Сейчас ты уже должна была стать моей женой. Мы бы уехали куда-нибудь заграницу на рождество и уже бы планировали своего первого ребенка. У нас все отняли, Катя… Пожалуйста, давай поженимся.

Ей стало больно. Горе, которое сжигало ее изнутри также сильно, как и его, острием вонзилось в сердце.

— Саш… — она наконец повернулась к нему лицом и с нежностью коснулась пальцами его небритых колючих щек. — Как мы распишемся, если я не выхожу из дома?

— Я привезу сюда сотрудников ЗАГСа. Мы обменяемся кольцами, нас распишут, и исполнится хотя бы одна наша мечта.

— Сашенька, Саша… — губы предательски задрожали. — Ты что, действительно хочешь, чтобы я стала твоей женой? А если пластика не поможет? Если что-то пойдет не так и немецкие врачи не смогут мне помочь?

— Да плевать, Катя. Просто скажи мне «да».

Она с горечью заглянула в его глаза. Там не было ничего, кроме бесконечной боли. И Катя поняла, что должна. Должна сделать хоть что-то, чтобы помочь ему выстоять.

— Хорошо, — быстро кивнула она. — Я согласна. Я стану твоей женой, когда скажешь. Выбирай любой день.

— Завтра.

— Завтра?

— Да. Двадцать четвертое декабря. Как раз канун католического рождества.

— Отлично, пусть будет завтра. Я выберу красивое платье.

— Давай я попрошу, чтобы привезли твое платье из салона. То, что пришло из Франции.

— Нет. Не надо. То платье будет потом… Если все пройдет благополучно. Я надену его, и мы отпразднуем нашу свадьбу по-настоящему.

— Как скажешь.

Он приподнял бокал.

— За нас с тобой.