Приручи меня, если сможешь - Евгения Чащина

— Я хотел извиниться, Люба. За то, что в первый день прикопался к вам.

Захожу на кухню и вижу идиллию: Тамара Петровна готовит обед, Илюха сидит в кресле и ложкой уминает кашу. Стаси не хватает, и это меня угнетает.

— Всё в порядке, Вартан Самвелович. Я не держу обид, меня радует, что даже в такой ситуации и таком горе безопасность ребёнка была для вас на первом месте. Няня действительно чужой человек, а некоторые родители не проверяют даже должным образом, сдают детей, ответственность с себя снимают, и как хочешь. Вы молодец. Я рада, что этому славному карапузу так повезло с родителями.

Она снова с улыбкой смотрит на моего парня, который уплетает за обе щёки кашу. Его не трогает и не отвлекает.

— Что говорят врачи про Анастасию Викторовну, Вартан Самвелович? — с тревогой спрашивает Тамара Петровна.

Она плачет по хозяйке втихаря каждый день.

Впервые за эти дни проявляю чувства и обнимаю женщину, потому что слов нет. И чем утешить, тоже не знаю.

— Люба, сделайте нам чай, а вы, Тамара Петровна присядьте и просто поговорите с нами, успеете свои поварешки проверить.

Отбираю у женщины полотенце и усаживаю ее на стул.

Женщина растерянно оглядывается на плиту, словно не сразу понимает смысл моего предложения. Садится, Люба заваривает нам что-то, по запаху больно напоминающее успокоительный сбор.

— Ваша жена сильная маленькая женщина, верю, что справится, — говорит так, словно сама себя пытается в этом убедить. — Очень любит вас, Вартан Самвелович. Как она закричала, когда подумала, что вас не стало. Такой удар…

Люба ставит перед ней чашку чая и едва заметно качает головой, чтоб Тамара Петровна сменила пластинку.

Затем поворачивается ко мне и ставит чашку передо мной.

— Спасибо, — тут же необдуманно сжимаю чашку ладонями и обжигаюсь, — черт!

— Сёт, — повторяет мой попугай и отвлекается от экрана телевизора, улыбаясь мне.

— Ты повторюха, я знаю, что-то хорошее лучше расскажи. Каша вкусная?

Улыбается перепачканной мордочкой, что и является высшей похвалой повара. Няня подходит с полотенцем, аккуратно вытирает ему ручки и личико. А у меня звонит мобильный. Стасин врач. Не знаю, о худшем или лучшем думать.

— Мы отключили Анастасию Викторовну от аппарата ИВЛ, — звучит жесткий голос в трубке, и мои пальцы сжимаются в кулаки и сердце попускает удар. А врач тем временем продолжает, — она стала дышать самостоятельно. В сознание еще не приходит.

— Я вас понял, скоро буду.

Бросаю телефон на стол и смотрю на три пары глаз, притихли. Видимо весь мой вид их напугал. Черт. Пытаюсь улыбнуться, тянусь рукой к руке Тамары Петровны и сжимает ее похолодевшую ладонь.

— Сама дышит, вашими молитвами, придет в себя, хочу верить.

Чай пьем в тишине, пока Федор Васильевич готовит автомобиль.

— Слушайся наших дам, пацан, я твою мамку пойду умолять вернуться к нам.

Зачем это говорю при всех, не знаю, но я действительно готов молить у нее прощение на коленях за все то, что с нами произошло. Целую Илюху и выхожу из дому.

— У Гурама есть информация по киллеру, вы будете шокированы новостями, Вартан.

— Все потом, Федор Васильевич, не сейчас, с этой тварью потом разберемся.

Едем дальше молча, я мыслями с ней, прошу наконец-то прийти в себя и дать надежду на то, то критическая точка пройдена.

Палата давит на голову, но уже радует то, что сама, все сама делает. Дышит полной грудью, хотя безумно бледная и тощая.

— Привет, родная, — иду к ней и присаживаюсь на стул, беру ее ладонь и целую.

Она не сразу реагирует на прикосновение. А потом вдруг низким, хриплым голосом зовёт:

— Илья…

— Он дома, ждёт тебя, любовь моя, — я не могу сдержать дрожь волнения в голосе, — поскорее возвращайся, нам без тебя плохо.