Слеза Шамаханской царицы - Вера Колочкова

– Да. Не дарил. Потому что дурак был. Я раньше вообще многого в нашей жизни не понимал.

– А теперь, значит, понимаешь?

– Да. Теперь понимаю. Понимаю, что у меня лучшая жена на свете. Самая лучшая. Самая любимая. И я очень благодарен тебе за то, что ты... Что ты...

– Ладно, Влад, не говори ничего. Не надо. Мне и цветов достаточно. Чего ты на пороге стоишь, заходи... И цветы нужно в воду поставить... Чтоб они не завяли, мои цветы терпения...

– Как? Как ты сказала? – с удивлением оглянулся он на нее, так и не дотянувшись до плечиков, чтобы повесить куртку в платяной шкаф.

– Да знаешь, выражение такое есть – цветы терпения. Когда тебе и обидно, и тяжко, и худо, а ты все терпишь, терпишь... А потом из этого терпения цветы вырастают. Черт, у нас и вазы-то подходящей в доме нет, пожалуй...

Она развернулась, быстро прошла в гостиную, встала посередине, озабоченно озираясь по сторонам. Потом села на диван вместе с букетом, проговорила грустно:

– Да, нет подходящей вазы... Все мелочь какая-то...

– Лиза, послушай меня... – осторожно присел рядом с ней на краешек дивана Влад. – Я хочу тебе прямо сейчас все, все рассказать, чтобы не было меж нами никаких недомолвок...

– Не надо, Влад. Не будет никаких недомолвок, я уже все поняла.

– Я очень, очень люблю тебя, Лиза...

– Да. И я тебя, Влад. Я тоже очень люблю...

И замолчали оба, будто примеривая на себя эти неловкие признания, будто чувствуя их странную неуклюжесть. Пожав плечами, она улыбнулась едва заметно – а ведь и впрямь не присутствовало раньше в их жизни той милой романтики влюбленной пары, когда эти слова произносятся ежедневно, ежеминутно, почти в проброс... Звучат при встрече, звучат при расставании, звучат из телефонной трубки... Как-то не до романтики им все время было. В первое время казалось – надо привыкнуть друг другу, принять друг друга, а уж потом, может... А потом – что? Потом заботы всякие навалились, да еще случившаяся в одночасье многодетность...

– А дети где? Ты одна дома? – пресек это молчание Влад, дотронувшись ладонью до ее щеки. Внутри от его прикосновения, от простых вопросов словно перевернулось что, словно это не обыденные вопросы были, а продолжение признания в любви.

– Так Сонечка еще в садике... А у Ленки курсовая, она к рецензенту поехала. А Максим дома, в ванной моется. Слышишь, вода шумит?

– Ага, слышу... Как хорошо дома, Лизонька! Ты даже не представляешь, как хорошо! Такое счастье – быть у себя дома...

Откинувшись на спинку дивана, он распластал руки по подушкам, вздохнул с шумом, затих. Она тоже молчала, ощущая внутри невесть откуда взявшееся смятение. Откуда оно, зачем? Все же хорошо, все у нее получилось, и даже еще лучше, чем прежде... И цветы терпения – вот они, в руках, и поднимается от них волной одуряющий запах, расслабляющий, терпко-сладкий. Говорят, розы пахнут женским счастьем...

Да. Пахнут, конечно. Только счастья внутри все-таки не было. Того самого, окончательного, всепобеждающего – не было. Не было, черт побери, не было! И хоть весь дом цветами терпения завали – не было!

Уткнувшись лицом в самую сердцевину букета, она вдруг расплакалась навзрыд. Громко, отчаянно сотрясаясь плечами и краешком сознания ужасаясь, что же она такое творит... И ничего не могла с собой сделать. Что-то порвалось внутри, лопнуло. Все не то было, не так, неправильно... Чего-то главного, основного недоставало...

– Лизонька... Лизонька, прости меня! Да, я виноват... Прошу тебя, Лизонька, не надо!

Голос Влада доносился откуда-то снизу – она слышала его, чувствовала его руки, обнимающие ее колени. Остановилась на секунду, чтобы сказать, чтобы объяснить... И новая волна отчаяния накатила, сжала кольцом горло, и отпустила, выплескивая рыдания наружу.

– Мама, ты чего? Да что случилось, мам? Пап, что это с ней?

Подняла голову – Максим стоял посреди гостиной в трусах, с полотенцем на плече, смотрел с ужасом. Вдохнула в себя со всхлипом воздух... И слезы разом ушли. Странно даже – так вдруг спокойно внутри стало. Спокойно и твердо. Отхлынуло от головы, от сердца...

– Максим, я кое-что должна тебе сказать. Очень важное. Я тебе сейчас все, все расскажу, сынок...

– Да успокойся, мам... Что случилось?

– Я знаю, ты любишь эту девушку... И она тебя любит, сынок. Я знаю.

Он дернулся, выставил руку вперед в упреждающем жесте – не надо, мол, не лезь. И развернулся, чтобы уйти. Она вскочила с дивана, небрежно отбросив от себя букет, ухватила его за локоть, повернула к себе, повторила твердо, настойчиво:

– Она тебя любит, сынок! Я знаю!

– Нет, мам, не любит... – поморщился он досадливо, пытаясь высвободить из ее пальцев локоть. – И прошу тебя, мам, я сам разберусь, не надо об этом...

– Надо, Максим. Это я, я попросила ее, чтоб она... Я ходила к ней и просила... А она оказалась очень послушной и сдержала свое обещание... Что она тебе потом объяснила? Что ошибалась, да? Что разлюбила? Так вот – это все неправда, Максим, не верь ей. Это все я, я сделала...

Он молчал, смотрел на нее во все глаза. Потом отступил на шаг, сграбастал в ладонь полотенце, сильно провел им по лицу. И обмяк будто, опустил плечи, комкая в руках злосчастное полотенце.

– Ну что ты молчишь, сынок! Скажи что-нибудь!

– Что я тебе должен сказать, мам...

– И впрямь. Ничего не должен. Давай одевайся, иди быстрее.

– Куда?

– К Эльзе, куда... Иди, Максим. Скажи ей – пусть она простит меня... Ну хочешь, я с тобой пойду?

– Нет... Нет, не надо... – попятился он к двери, глядя на нее исподлобья.

– Прости меня, сынок...

Он ничего не ответил, лишь продолжал отступать к двери, глядя ей удивленно в глаза. Обиженно-удивленно. Отчаянно-удивленно. Так смотрит ребенок, не веря, что его предала мать.

– Погоди! – вдруг сорвалась она с места, подхватила букет, бросилась к нему обратно. – Погоди, Максим...

– Что, мам?

– Вот, возьми цветы, сынок! Это... Это для Эльзы. Скажи – это от меня... – протянула дрожащими руками громоздкий букет. – Они мне очень дороги, но пусть это будут ее цветы. И вот еще что... Ты приведи ее сюда, я сама с ней поговорю, ладно?

Она остановилась в шаге от него, не смея подойти ближе. Так и стояла – с протянутыми цветами. Сколько длилась эта пауза – секунду, две... Ей показалось, что она вечность длится. Пара секунд для матери и сына. Пара секунд, чтобы вернуть доверие. Или любовь. Что, по сути, одно и то же...

Он протянул руки, шагнул к ней. Принимая цветы, обнял сильно, коротко, прижался губами к виску. Она вздохнула, будто освобождаясь от тяжкой ноши. С трудом оторвалась, легонько подтолкнула его в спину – иди...