Куда он денется с подводной лодки - Наталья Труш

А потом он относил ее, совершенно обессилевшую, как большую тряпичную куклу, в их крошечный домик, укладывал в постель. Она слабо сопротивлялась, пыталась добрести до душа, но передумывала и засыпала соленая, с мокрой гривой перепутанных волос.

Соня смеялась:

– Ну вот, купила купальник, о котором давно мечтала, а тут его и показать некому. Ладно, зрителей нет, так даже ты меня в нем не видел, мой адмирал!

«Мой адмирал!» – так она стала называть его именно там, на море. Баринов придуривался, как мальчишка, смешно козырял ей и выпадал прямо из окна в море с воплем: «Адмирал идет ко дну!»

Он боялся себе самому признаться, что это самое счастливое в его жизни время. И хорошо понимал, что запастись этим счастьем на всю оставшуюся жизнь невозможно. Правда, и отнять его у него не мог никто. Это чемодан или кошелек можно отнять или украсть. А ощущение счастья – это тот бесценный багаж, который нести не тяжело, он всегда с тобой.

А еще он почему-то чувствовал, что это последние беззаботные и счастливые мгновения с Соней в его жизни.

* * *

В предчувствиях он не ошибся. Гром грянул, едва он перешагнул порог дома.

Тамара Викентьевна встретила его сурово. «Все знает», – догадался Баринов. Стало быть, произошел какой-то сбой, кто-то случайно болтанул. Или жена проявила изобретательность, вытянула из кого-то кончик ниточки и сколько смогла – столько и размотала.

Разговор был недолгий.

– О твоих путешествиях налево я догадываюсь давно, – начала разговор супруга. – Не пытайся наврать мне, что ты из командировки. Да, из Севастополя, но твоя «командировка» на твоей роже написана.

В гневе Тамара Викентьевна забывала о своем почти царском происхождении и слов не выбирала.

– Я сквозь пальцы смотрела на загулы, но теперь ставлю на этом точку. Я хвост давно прижала. Теперь твоя очередь. Сильно предупреждать не буду, но ты знаешь, как легко я могу испортить тебе карьеру и биографию. Я бы все-таки хотела, чтобы дети росли в полной семье. И не в простой семье, а в семье, созданной специально для счастья и благополучия.

Саня Баринов хорошо понимал, о чем говорит Тамара. Один ее звонок, даже звоночек, – и ему, Баринову, придется положить на стол, покрытый красной скатертью, партбилет, а вместе с этим поставить жирный крест на карьере.

Мысль о разводе ему даже не приходила в голову. И то, что брезжило у него в голове по весне, когда родился сын, были всего лишь мечты, реализация которых оказалась невозможной. Он до мозга костей был моряком, и не просто моряком, а подводником. И кем-то другим себя представить не мог: все мужчины рода были военными моряками. А отец – адмирал. Это обязывало.

Баринов супруге на ее пламенную речь ответил коротко:

– Я рад, что ты хвост прижала.

Они оба поняли, о чем речь. Все вопросы были сняты с повестки дня.

Главный вопрос и в самом деле был закрыт. Отпуск у Баринова был длинным, а у Сони закончился через две недели после их возвращения из Крыма.

В Ленинграде они не встречались, лишь изредка он звонил из будки телефона-автомата. Соня по голосу слышала, что он опечален, но выспрашивать, в душу лезть было не в ее правилах. Да, собственно, ей и так все было понятно.

Через две недели Сонечку опять всем колхозом проводили в Мурманск, а в сентябре она получила от Баринова по почте открытку. Он писал, что его обложили, как волка в лесу, что на кону – его карьера, что он загнан в угол и не знает, что делать. Главное, что было написано им: «Я люблю тебя. Очень люблю. Но я пока не готов ничего поменять в своей жизни».

Он мог бы и не писать ей всего этого. Соня все и так понимала. И даже когда они счастливо жили на берегу моря, она хорошо понимала, все это – временно.

И еще она была спокойна потому, что чувствовала: этот счастливый отпуск дал ей самое главное в жизни. В одну из ночей на песчаной отмели в море она почувствовала в себе зарождение новой жизни. И пусть врачи тысячу раз скажут, что это чушь собачья, что почувствовать это нельзя. Соня почувствовала. И уже в сентябре, когда она получила от Баринова открытку, она знала: у нее будет ребенок.

* * *

Баринов измучился за этот длинный отпуск. В голове были события тех двух недель, которые они с Сонечкой провели у моря. В голове роились воспоминания, а блага ради надо было проявлять интерес к семье, к жене, к сыну, наконец.

Странно, но Саня Баринов не испытывал к Илье какой-то отцовской нежности. Была гордость – «мое произведение». Были далеко идущие планы: сын командира подводной лодки и внук адмирала должен стать моряком-подводником. Было ощущение выполненного человеческого долга: родить сына каждому мужику надо – вот и родил.

И все. Наверное, в этом тоже была любовь. Вот такая уж, какая есть. Он был сух и суров. Никаких «сюси-пуси». Ну, уж извините – по-другому не умеем.

Поэтому, когда Баринов получил телеграмму со срочным вызовом из отпуска, он обрадовался. Он хотел в море, хотел в привычную обстановку, в которой ему проще было во всем разобраться – наедине с самим собой.

В Мурманске у него не было ни минуты свободного времени, чтобы встретиться с Соней: прямо к поезду подали машину, в Большом Логе заскочил на минуту домой. Вещи отпускные бросил, походные взял – и сразу на лодку.

А домой вернулся только после Нового года. Поехал в Мурманск, к Соне, и узнал, что она рассчиталась еще осенью, вещи собрала и уехала домой, в Ленинград. Без объяснений причин.

Баринов дотемна сидел в сквере перед общежитием. Ему не думалось ни о чем, будто голова была набита ватой, как у плюшевого медведя.

«А может, так-то все к лучшему? – подумал он, вставая со скамейки. – Только уж если ставить точку, то жи-и-и-и-рную!»

В Крещенье в доме Кузнецовых раздался телефонный звонок. Незнакомый голос попросил к аппарату Соню.

– Это я, – отозвалась Сонечка.

– Соня, я друг Сани... Сани Баринова.

– Да, слушаю вас...

– Соня, мне больно говорить, но... Сани больше нет.

– Что?!!! – Сонечку обожгло словами.

– На лодке была авария, пожар. В общем... Саня Баринов... погиб.

– Погиб, – эхом повторила за незнакомцем Соня.

* * *

В апреле того года Соня Кузнецова родила дочку – Антонину, Тосю, Туську. В шестнадцатиметровой норке коммунальной квартиры на Мойке их стало шестеро: Катерина Сергеевна, две ее дочери – Аня и Соня, муж Ани – Павел и дети – Валерка и Туська. Через год Паша получил от завода новую квартиру. Шумно отпраздновали новоселье, проводили семью Ани на окраину города, в Купчино, и остались втроем. «Бабий батальон», – говорила про них Катя.

Тоське, когда она подросла, Соня сказала, что ее отец был летчиком-испытателем и погиб при испытаниях новой машины. Рассказывать дочке о том, что она родилась вне брака от женатого мужчины, Соня не захотела. Ведь где-то у Баринова была семья, ребенок. Нет, не хотела Соня Кузнецова никаких неожиданностей. Куда проще было сочинить легенду о летчике, погибшем на пробных полетах на новом самолете, не оставив после себя ни имени-фамилии, ни фотографии.