Верь мне - Елена Тодорова

Осознаю, что вздыхаю, только лишь тогда, когда раздувшаяся грудная клетка уже сжимается обратно.

– Если вдруг что-то в этот раз… – не знаю, как сказать. Но, блядь, пытаюсь. – Если тест еще когда-нибудь окажется положительным, обещай в ту же минуту сообщить мне.

Соня вздрагивает. Интуитивно сжимаю ее крепче, хоть она и не вырывается.

– Я теперь ответственнее, ­– заверяет, тихо дыша мне в грудь. – У меня несколько графиков. Один из них на прием таблеток – каждый день в определенное время, секунда в секунду.

­– И все-таки, обещай, – настаиваю я.

И Соня сдается.

– Обещаю.

­– Отлично, – вздыхаю я.

Она молчит. А потом вдруг отстраняется и выпаливает:

– Все! Уезжай, Саш!

Я опускаю веки.

Сжимаю зубы, сжимаю кулаки… Весь сжимаюсь. А на вдохе кажется, что, напротив, вымахиваю до невообразимых объемов.

– На сколько? Ты не сказала, Сонь.

– Потому что я не знаю, Саш!

– Почему не знаешь?

– Боже, Саш… Каждый твой отъезд – как конец света! Это дико мучительно, понимаешь?!

– А приезд? – выталкиваю, рискуя на нее посмотреть.

Солнышко вздыхает и, обхватывая себя руками, качает головой. В глазах появляются слезы. Губы начинают дрожать.

– Счастье, – шелестит она, когда я уже теряю надежду на ответ.

Откидывая голову, со свистом втягиваю воздух. Кивая, усиленно моргаю.

– Хорошо, я сейчас поеду, – сиплю и продолжаю стоять. – Насчет ебанутых новостей из Одессы, которые хотел тебе рассказать…

– Ну.

– Полторацкому нельзя верить.

– Пф-ф… – вспылив, фыркает Соня. – Ты опять?? Хватит ревновать, Саш. Это, чтобы ты знал, уже просто оскорбительно!

– Дело не в ревности, – отсекаю я.

­– А в чем же? М?

Смотрю на нее недвижимо секунд десять.

А потом все-таки выталкиваю:

– Он ебет мою мать.

– Что???

По тону слышу, что считает, будто я в бреду.

– Да, Сонь. Так и есть.

– Откуда ты знаешь?

– Я их видел. Они лизались прямо у нас во дворе, – говорю равнодушно, потому как успел свыкнуться с этим гребаным дерьмом. – Я приставил слежку за матерью. Через пару дней они с Полторацким встретились в загородной гостинице.

– И… И что? Может, это по работе? – упирается побледневшая вмиг Солнышко.

– В гостинице, Сонь? – едко усмехаюсь. – За восемь дней трижды?

– Нет, ну… Тимофей Илларионович ее презирает!

– Угу.

Богданова распахивает губы, явно намереваясь сказать что-то еще, но все же замолкает. Прижав ко рту кулачок, отворачивается.

– Если Людмила Владимировна нащупает нужные ниточки и начнет натравливать Тимофея Илларионовича на меня… – бормочет задушенно спустя долгое-долгое мгновение. ­– Если он продастся, я лишусь защиты… Боже…

– Не лишишься, – заверяю ее я. Шагнув ближе, сжимаю плечи и заставляю снова в лицо посмотреть. ­– Сейчас я все контролирую, Сонь. Мать, отца, Машталеров – по всем каналам. Ни один их шаг мимо меня не пройдет. Надо будет, и Полторацкого пристегну.

– А Владу? – снова эта горечь. В глазах, в голосе и в блеклой улыбке. ­– Владу тоже контролируешь?

– Сонь… – вздыхаю тяжело. – В том плане, который тебя беспокоит, у меня с ней ничего нет. Как я уже говорил, с мая. С твоего первого появления в Одессе.

– Говорил…

– Если я что-то говорю тебе, значит, так и есть. Верь мне, – последнее – несколько с нажимом, потому как эта тема реально важна для нас обоих.

– Неужели… Неужели ее это не удивляет? Я слышала, когда была на вашей помолвке, как она жаловалась и истерила как раз потому, что ты отдалился. Неужели тебе ничего не предъявляет? Не пытается соблазнить?

Я невольно смеюсь.

– По хую мне ее соблазны, Сонь.

– Все равно… Зачем она тебе, Саш? Зачем?!

Планомерно набираю полную грудь кислорода. Медленно выдыхаю.

– Затем, что доступ к некоторым важным документам ее гнилого папаши я могу получить только через нее. Бывая у них дома. Если я ее не ебу, чтобы закрывать глаза на мое скотское поведение, она должна хотя бы надеяться на свадьбу.

– Она знает, что Машталер хотел сделать со мной!

– Я в курсе, – невольно выливаю в голос ярость. – Узнал в процессе последних «раскопок», – вспоминая, до сих пор удивляюсь прокачке своего терпения. Ведь желание тупо свернуть ей шею было всепоглощающим. Сцепляю зубы, перевожу дыхание и уже более спокойно заверяю: – Она ответит за твое похищение наравне со своим отцом.

– Главное, что ты знаешь, – шепчет Солнышко с заметным облегчением. – Ладно. Пора тебе, Саш.

Я сдержанно киваю. И, не заставляя ее повторять, направляюсь в прихожую.

Соня вроде идет следом, но в итоге сворачивает в кухню.

Я не спеша обуваюсь.

Смотрюсь в зеркало. Поправляю волосы, поправляю часы, поправляю одежду… А ее все нет.

– Проводишь? – выдаю басом на всю квартиру.

Соня не отзывается. Но практически сразу же раздаются шаги, и появляется она сама. Запыханная, покрасневшая и с каким-то свертком.

– Это что? – толкаю рассеянно, когда сует его мне.

– Лазанью тебе положила… – поясняет смущенно, едва ли не заламывая руки.

Хочу напомнить, что она не собиралась для меня готовить, но… Даже не то чтобы духу не хватает… У меня, блядь, в принципе нет слов. Я поражен, будто случилось какое-то невероятное чудо. Наверное, потому что это огромный шаг с ее стороны.

И, мать вашу, это не все. Дальше следует еще один шаг и заодно ответ на мой вопрос.

– Контейнер вернешь, ­– наказывает Соня якобы строго. Вздыхает, достигая по цвету уровня «баклажан». И уточняет: – Восемнадцатого августа.

Блядь… Спасибо!

– Понял, – сиплю вслух.

Наклоняясь, обнимаю. Прижимаю крепко-крепко, а целую мягко. Осторожно. Даже трепетно.

– Люблю тебя, – шепчу, зажмурившись.

Выдерживаю паузу. Еще раз вдыхаю ее запах, еще раз трусь о ее губы, еще раз всю ее сжимаю… И так и не открыв глаз, выхожу.

24

Настоящее воспаление любви.

© Соня Богданова

– Как прошла последняя встреча?

Тимофей Илларионович не в первый раз задает мне подобный вопрос. Но именно сегодня я впервые категорически не хочу отвечать. Скосив взгляд к выходу из ресторана, безумно жалею, что нельзя просто встать и уйти.

Чуть меньше полугода назад я видела в Полторацком свое спасение. Сегодня я не то чтобы потеряла к