Трюк - Иден Финли

сделал Натаниэль. И все же, вот он я, и снова с разбитым сердцем. Не знаю, как все зашло так далеко. Еще вчера мы с Мэттом просто трахались, а уже сегодня он мне важен. Я так не поступаю. Это не я. У меня не может быть отношений, поэтому я не привязываюсь.

Что вообще такого особенного в этом Мэтте — не-Мэтью — Джексоне?

Его язык дразня пробегает по моим губам, и тут я вспоминаю: ох, ну да. Его рот. Вот вам и ответ.

Но на самом деле особенного в Мэтте гораздо больше. Надо было бежать от него, как только появились чувства.

То есть примерно через двадцать четыре часа после нашей первой встречи.

Дерьмо. Если задуматься, все, что я делал для Мэтта в круизе, было не из-за сочувствия. И не из жалости. А из-за того, что в ту же секунду, как мы встретились, я знал, что буду его защищать.

Все пошло не так с самого начала. А теперь я стою здесь, прощаясь с мужчиной, который с легкостью может меня разрушить.

— Ноа, — снова шепчет Мэтт.

— Я здесь, детка.

Глава 21

МЭТТ

— Позволь о тебе позаботиться, — шепчет Ноа мне на ухо.

Попроси меня остаться. Не превращай это в прощание.

Когда меня касаются губы Ноа, футбол кажется пустой тратой времени. Я готов все бросить ради стоящего передо мной человека, но он отказывается даже рассматривать такой вариант.

Одна-единственная причина. Вот все, что мне нужно. Всего одна причина остаться. Но даже этого Ноа мне дать не может.

И чтобы не упрекать его во всем этом дерьме, — чего я обещал никогда не делать, — позволяю Ноа пожирать меня, касаться и наслаждаться здесь и сейчас, вместо того, чтобы просто любить.

Его пальцы медленно расстегивают мои брюки, и у меня перехватывает дыхание.

— Быстрее, — молю я.

— Нет. Нужно медленно. Надо сделать все хорошо.

— Нет. Не будь милым. — Я не смогу сейчас этого выдержать.

Ноа запинается в движениях и отстраняется. Он смотрит настороженно, прежде чем на лицо вновь возвращается маска безразличия.

— Если хочешь именно этого. — Голос Ноа похож на рык, который заставляет мой член подпрыгнуть.

Без всякого изящества Ноа стягивает до лодыжек мои штаны и трусы, и я переступаю через этот ворох.

— В постель. На локти и колени. — Tон Ноа отстраненный, что напоминает мне о клубных перепихонах.

Отсутствие всякого интереса в глазах… и единственная цель — кончить. Ноа никогда не использовал со мной этот тон. Он просто режет по живому, но в то же время сейчас мне нужно именно так.

Чтобы Ноа вел себя как холодный и безразличный богатенький мальчишка, заботящийся лишь о себе. Потому что как бы сильно я внутренне ни сопротивлялся, очевидно, что это наше прощание. Может, у нас и есть еще несколько недель до моего отъезда, но мысленно мы оба уже закрылись, чтобы защитить себя.

Я подчиняюсь приказу и нервно содрогаюсь, услышав мягкий шорох падающей на пол одежды. Кровать за мной прогибается, сильные руки хватают за запястья и прижимают их над головой. От этого моя задница выпячивается еще больше, а лоб упирается в матрас.

Я физически не мог бы быть тверже, чем сейчас. Предвкушение, щемящая боль в сердце и сильная нужда буквально подталкивают меня умолять.

Я абсолютно готов, но Ноа не дает мне желаемого. Его губы нежно целуют меня в плечо, спускаются вниз по спине, добираясь до бедра, затем до ягодицы.

Я застрял в мучительной реальности, когда хочется большего, но нет сил заставить себя просить.

Когда язык Ноа добирается до расселины между ягодиц, я замираю.

— Э-м, что ты делаешь? — Сердце бешено колотится в груди.

— Тс-с. Молчи. Я о тебе позабочусь. — Он касается меня языком, и мой член буквально течет. По позвоночнику пробегает ток, живот сводит судорога.

— Блядь! — Мне еще никогда не делали римминг. В жизни не считал это чем-то важным, но, черт, когда язык Ноа дразнит и толкается в меня, тело превращается в трясущееся, бескостное желе.

Когда место языка занимает палец, я начинаю скулить.

— А будет еще лучше, детка, — шепчет Ноа. — Обещаю.

Его палец скользит вокруг колечка мышц, и мне больше всего хочется сейчас дотянуться до своего члена. Но стоит руке двинуться с места, Ноа моментально ее отталкивает.

— Даже не думай себя трогать. Я собираюсь сделать тебя своим, понял?

Я киваю.

— Я помечу тебя, буду любить так сильно, что всякий раз, когда другой будет делать это с тобой, ты будешь думать только обо мне.

Мне бы разозлиться, что Ноа хочет меня разрушить, но я понимаю, что это уже произошло. Я открылся и впустил Ноа, полностью готовый отступить, когда все закончится, но он пробрался так глубоко, что обратного хода нет. Он в моем сердце, под моей кожей, и всегда будет владеть частью меня.

Но вместо того, чтобы озвучить все эти мысли, я позволяю Ноа выполнить обещание.

Его пальцы и язык двигаются синхронно, дразня мою дырочку, яйца, член, не пропуская ни дюйма.

Когда, наконец, до меня доносится звук разрывающейся обертки презерватива, я вздыхаю с облегчением. Не знаю, сколько еще смогу выносить пытки Ноа и не сдаться на волю раскаленной, готовой извергнуться лавы внутри.

Я вцепляюсь в подушку с такой силой, что белеют костяшки пальцев.

— Я готов.

— Еще нет. — Покрытыми смазкой пальцами Ноа растягивает и дразнит, одновременно надевая презерватив.

Я ворчу, но когда он задевает простату, разражаюсь длинной бранной тирадой.

Ноа усмехается.

— Окей, думаю, теперь ты готов. — Оставив еще один поцелуй между лопаток, он выпрямляется и упирается членом в мою задницу.

А потом ничего не происходит. Воздух сгущается от тишины, и эта пауза меня нервирует.

— Да блин, Ноа, если ты сейчас же меня не трахнешь…

Одним плавным движением он врывается в меня.

— Блядь, ох, блядь… блядь!

Ноа застывает на месте.

— Черт, я сделал тебе больно? — Он пытается выйти, но я останавливаю.

— Даже не думай об этом, — цежу я сквозь зубы. — Так хорошо… Потрясающе. Хочу больше.

Бедра Ноа, будто проверяя, совершают короткие толчки.

— Мне не больно, — заверяю я.

Все эти «тяни-толкай» разрывают меня на части. Предполагалось, что это будет просто секс, но нежность и забота Ноа все разрушают.

И все же, когда он выходит из меня и переворачивает на спину, я теряюсь в его прекрасных аквамариновых глазах. Не могу оторвать взгляда. А когда Ноа наклоняется и нежно-нежно меня целует, все желание протестовать растворяется. Он двигается во мне так, будто поклоняется божеству, и