Магия грез - Карен Мари Монинг

— Не верю ни единому твоему слову.

— Четвертый принц Невидимых был убит сотни тысяч лет назад в битве между Королем и Королевой. Этот ребенок, — Гроссмейстер взглянул в окно, — убил еще одного принца, когда я пытался забрать тебя из аббатства.

Внезапно воспоминание всплыло на поверхность: я лежала на холодном полу, веря, что спасение близко. Рыжеволосый воин. Меч. Я помнила. Мне было стыдно за это воспоминание. Тогда я хотела прикончить Дэни за то, что она убила моего «хозяина». И я все еще злилась на Дэни за то, что она убила принца, — но теперь уже по совершенно иной причине: я сама хотела расправиться с этими ублюдками.

— Принцы жаждут мести. Они хотят, чтобы я позволил им взять ее. Они подчиняются мне.

Я смотрела на Гроссмейстера. Я не упустила угрозы, но все еще пыталась переварить известие о том, что четвертого принца не было. Разве мог Гроссмейстер не знать, что их было четверо? А был ли четвертый? Или он мне привиделся?

— Что пытался сделать из тебя Бэрронс, МакКайла? А В'лейн? Инструмент, служащий их целям. Они ничем не отличаются от меня. Я лишь действую более прямыми методами. И более эффективными. Все пытаются тебя использовать. — Он снова посмотрел в окно. — Если бы не ее вмешательство, я бы уже добился успеха. Я бы получил «Синсар Дабх» и вернулся к Фейри.

— Оставив наш мир в полном беспорядке.

— А что сделал бы Бэрронс? Или В'лейн?

— Они по крайней мере попытались вернуть стены.

— Ты уверена?

— Ты просто хочешь заставить меня сомневаться во всем.

— Если ты найдешь для меня «Синсар Дабх», МакКайла, я отзову Невидимых и восстановлю порядок в твоем мире.

Ни слова о восстановлении стен.

— И вернешь мне мою сестру? — сухо спросила я.

— Если пожелаешь. Или же ты сможешь навестить нас в Фейри.

— Не смешно.

— Я и не шучу. Можешь верить или не верить, но Алина много значила для меня.

— Я видела ее тело, ублюдок!

Его веки опустились, губы сжались.

— Я тоже. Но это было сделано не мной и не по моему приказу.

— Она сказала, что ты гонишься за ней! Что она боится, что ты не выпустишь ее из страны! Она хотела вернуться домой!

Его глаза распахнулись. Он был удивлен. Будь он человеком, я бы подумала, что ему больно.

— Алина так сказала?

— Она плакала по телефону и пряталась от тебя!

— Нет. — Гроссмейстер покачал головой. — Не от меня, МакКайла. Я не верю, что она считала меня врагом. Она слишком хорошо меня знала. Да, Алина меня разоблачила. Выяснила, кто я. Но она меня не боялась.

— Прекрати мне лгать!

Я вскочила на ноги. Это он убил Алину. Я должна в это верить. В огромном море неизвестности, в которое превратилась моя жизнь, это был мой спасательный плот. Гроссмейстер был плохим парнем. Он убил Алину. Это для меня абсолют. Неопровержимая истина. Я не могу в ней сомневаться. Иначе я не выживу в состоянии полной паранойи.

Он сунул руку под плащ, вынул фотоальбом и бросил его на кушетку.

— Я ожидаю, что ты вернешь мне его. Он мой. Сегодня я пришел с миром, — сказал Гроссмейстер. — И предложил тебе еще один шанс как альтернативу войне между нами. В прошлый раз ты мне отказала. Помнишь, что я сделал? Три дня, МакКайла. Я приду за тобой через три дня. Будь готова. Лучше добровольно.

Гроссмейстер посмотрел в окно. Снова полез за пазуху и на этот раз достал амулет на толстой золотой цепи. Амулет засветился от его прикосновения. Некоторое время Гроссмейстер смотрел на него, потом перевел взгляд на меня, словно сомневаясь, стоит ли пробовать. Я была ши-видящей и Нулем, неподвластным магии Фейри. Сработает ли амулет против меня?

Ожидай чего угодно, напомнила я себе. Предположений строить нельзя.

— Я оставлю тебе девочку. Сегодня. Она — мой подарок тебе. Я могу сделать много, много подарков. Но следующая плата, которую я потребую, будет… как вы говорите… невосполнимой. — Он постучал по стеклу и кивнул.

Принцы исчезли.

Дэни упала в лужу.

Гроссмейстер пропал.

— Они заставили меня выбросить меч, Мак, — сказала Дэни, стуча зубами.

Я осторожно стирала кровь с ее щек.

— Я знаю, милая. Ты мне говорила. — Семь раз за последние три минуты. Это было все, что она сказала с тех пор, как я помогла ей выбраться из лужи, нашла металлический чайник, откупорила две бутылки воды, нагрела воду на огне, который Гроссмейстер оставил гореть, и начала ее умывать.

— Не знаю, как ты выжила, — сказала Дэни и заплакала.

Я вытирала ее щеки, расчесывала пальцами волосы, гладила и похлопывала по спине, как делали мама и Алина всякий раз, когда я плакала.

Плакала она ужасно. Так, словно прорвалась наконец давно сдерживаемая гроза. Подозреваю, что Дэни плакала о вещах, о которых я ничего не знала и могла никогда не узнать. Дэни была очень скрытной. Она плакала так, словно ее сердце разрывалось. Казалось, она может выплакать собственную душу, и я обнимала ее, думая о том, насколько же странная штука жизнь. В Ашфорде я считала, что живу на полную катушку.

Я понятия не имела о том, что такое жизнь и любовь.

Жизнь не кипит на солнышке в красивых местах. Жизнь пускает самые сильные корни там, где дождь льется на огромную кучу дерьма для удобрения. Да, иногда любовь растет и в мире, но закаляется она только в битвах. Папа когда-то рассказал мне — когда я обмолвилась о том, какие у него с мамой прекрасные отношения, — что мне стоило бы посмотреть на первые пять лет их совместной жизни. Они дрались, как непослушные дети, врезались друг в друга, словно гигантские камни. И вышло так, что они прогнули друг друга именно таким образом, что смогли идеально совпасть, стать единой стеной, все их острые углы и вмятины сошлись, ее силы заполнили трещины в его броне, а ее слабость оказалась прикрыта его силой.

Я начала рассказывать Дэни о своих родителях. О том, как это было — расти в счастливом доме на Глубоком Юге. О жарких днях, которые пахли магнолией, о медленно крутящихся вентиляторах и вечеринках у бассейна. Девочка застыла в моих объятиях. Через некоторое время она перестала плакать и прислонилась к спинке кушетки, глядя на меня, как бродячая кошка, подобравшаяся к окну ресторана.

Когда Дэни умчалась в аббатство, я осторожно засунула альбом, брошенный Гроссмейстером на кушетку, в свой рюкзак. Я не открыла его, потому что знала: на изучение этих фотографий мне понадобится время, а такой роскоши я себе позволить не могла.