Розовое гетто - Лиз Айлэнд

Разговаривая с Линдси, краем глаза я увидела Мюриэль, выходившую из моего кабинета. Нахмурилась. Мюриэль крайне редко отрывалась от своего стола, а уж в наш коридор вообще не заглядывала. Вероятно, хотела проверить, как дела с книгой ее подруги. Этой книгой! Она петлей обвилась вокруг моей шеи. Я до сих пор не написала отказного письма, хотя кое-какие наметки сделала.

Собственно, записала комментарии Флейшмана.

Когда Мюриэль ушла, я вернулась в свой кабинет с твердым намерением навсегда выбросить эту рукопись из своей жизни. Начав печатать отказ, постаралась найти слова, позволяющие понять, что в будущем у меня нет ни малейшего желания увидеть подправленную редакцию «Ранчера и леди». Я даже не написала: «Буду счастлива ознакомиться с вашими будущими проектами», — хотя именно так обычно заканчивала отказные письма. Честно говоря, теперь, наконец-то избавляясь от этой книги, я надеялась, что никогда больше не услышу и имени авторши.

И это по прочтении только двадцати страниц. Я оправдывала свою столь резкую реакцию мнением Флейшмана, который одолел ее всю и возненавидел. То есть рукопись прочитана… пусть и не мной. У Флейшмана, разумеется, были недостатки, но вот в дамских романах он разбирался!

Я распечатала письмо, подписала, сунула вместе с рукописью в большой конверт, отнесла в почтовую комнату. Положила в стопку исходящей документации, почувствовала, как с плеч свалилась стофутовая ноша. Хотелось танцевать.

Уходя с работы, я сказала Мюриэль, что отослала рукопись ее подруге.

Уголки ее рта опустились, но она кивнула.

— Я предчувствовала, каким будет результат, — призналась она. — Спасибо, что прочитала рукопись, Ребекка. По крайней мере я смогу сказать Мелиссе, что к ее труду отнеслись со всем вниманием.

Испытывала ли я чувство вины? Да нет же. Я провела с рукописью много времени. Она даже побывала у меня в гостях.

В тот вечер, когда я стояла в вагоне подземки, держась за стойку, у меня вдруг резко улучшилось настроение. То ли потому, что я избавилась от рукописи подруги Мюриэль, то ли от слов Мерседес о том, что я успешно делаю карьеру. Я, можно сказать, почувствовала уверенность в себе.

Ощущение это даже приводило в замешательство.

Дома я нашла Флейшмана, пребывающего в отличном расположении духа. Собственно, если у меня было просто хорошее настроение, то он прямо светился от счастья.

— Я закончил! — объявил он, едва я переступила порог.

Удивил.

— Когда дашь мне прочитать?

Что бы это ни было… Я ведь так и не знала, что он написал. Он даже не сказал мне названия своей новой пьесы.

— Хочу пройтись по тексту еще раз, — последовал ответ. — Может, после твоего возвращения из Далласа.

— Хорошо, а пока я хочу пригласить тебя в ресторан. По-моему, я у тебя в долгу.

Я ведь сказала, что он никогда ничего не закончит, а теперь он доказал мою неправоту.

Но Флейшман и слышать об этом не хотел.

— Шутишь? Это я у тебя в долгу… огромном! Ты — моя муза.

Должна признать, эти слова произвели на меня впечатление. Во-первых, я сразу представила себя устроившейся на столе Флейшмана, на манер знаменитой фотографии Лорен Баколл[68]на пианино Гарри Трумэна. Только я нарисовала себя в прозрачном вечернем платье, которое и скрывало все недостатки моей фигуры, и вдохновляло. Я увидела искорку восхищения в глазах Флейшмана, которую не замечала… ну очень давно. И как же мне ее не хватало!

Или я принимала желаемое за действительное?

Он протянул руку, игриво переплел мои пальцы со своими, и из серых глаз бурным потоком хлынуло обаяние. Словно он ставил меня выше других людей.

Свою музу.

Так или иначе, но каким-то чудом все трения и недомолвки, которые существовали между нами, исчезли, будто мы вновь стали чем-то большим, чем просто друзья. Я почувствовала, как в душе вновь затеплилась искорка надежды.

— Вперед, — дернул он меня за руку. — В «Белый дракон».

«Белый дракон» был нашим любимым китайским рестораном за пределами Чайнатауна. Обычно мне приходилось напоминать себе, что нельзя нажираться как свинья, но в этот вечер мой аппетит куда-то подевался. Еще одно чудо. Я долго возилась с одним пекинским пельменем, тогда как Флейшман заглатывал их, словно витаминные таблетки.

— Не могу передать словами, до чего мне хорошо, — признался он.

— Ты такой… воодушевленный.

— На этот раз у меня получилось. Действительно получилось. Я чувствую, создал что-то достойное, не пустышку-однодневку.

— Здорово.

Он пронзил палочками очередной пельмень.

— И самое главное, это не какое-то жалкое подражание вроде того, что я писал в колледже.

— Мне нравились те пьесы.

Он пожал плечами:

— Отличные, само собой, пьесы, но не для широкой аудитории. Я не хочу говорить, что теперь рассчитываю на коммерческий…

— Но в этом нет ничего плохого.

Он моргнул.

— А ведь ты права! Послушай! Конечно же, я хотел написать произведение, которое будет продаваться. Почему нет? Я думаю, любой писатель с удовольствием поменялся бы местами со Стивеном Кингом, или с Норой Робертс, или с Томом Клэнси, не правда ли?

— Ты собираешься стать Норой Робертс нью-йоркской сцены?

Он загадочно рассмеялся:

— Подожди, пока не прочтешь.

Вот тут я ощутила укол тревоги, но проигнорировала его. Потому что мне было очень хорошо.

Принесли свинину по-сычуаньски, и следующий час мы пили пиво и говорили о том, как моя работа изменила его взгляды на жизнь. Мы с Флейшманом давно уже не вели подобных разговоров. Пока мы, разумеется, говорили о его жизни, но я не сомневалась — со временем доберемся и до моей.

Однако и осушив по три стакана, еще не добрались.

Может, утверждая, что я его муза, он подразумевал, что я — его микрофон?

Флейшман пребывал все в том же радостном возбуждении и по пути домой, но я уже испытывала легкое раздражение. И неудовлетворенность. Так случалось прежде, и не раз.

Ну почему я такая дура?

— Думаю сразу лечь спать. — Флейшман зевнул. — Не знаю, с чего я так устал.

«Может, с того, что два часа без перерыва работал ртом», — подумала я.

— Макса нужно выгулять, — напомнила я.

— С собакой столько хлопот, не так ли?

Я схватила поводок.

— Спасибо. — Он одобрил мой порыв. — Не знаю, что бы я без тебя делал, Рената.