Мой пылкий рыцарь - Ханна Хауэлл

Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, Эйнсли украдкой пробралась в большой зал. В нос ей тут же ударил неприятный запах грязной посуды и не менее грязных тел. Эйнсли поморщилась. Она старалась не сравнивать свой родной дом с Бельфлером, но это было трудно. Большой зал Кенгарвея выглядел убогим по сравнению с замком Гейбла не только потому, что стены его были деревянными, а внутреннее убранство не таким роскошным. Даже бедное одеяние людей и очаг, дым которого уходил не в трубу, а в проделанное в крыше отверстие, было не главным, что отличало Кенгарвей от Бельфлера. Самый разительный контраст состоял в общем беспорядке, грязи и мерзости запустения, а также в том, что обитатели Кенгарвея жили в постоянном страхе и были мрачны и угрюмы.

Пробираясь вдоль стены, Эйнсли мысленно ругала себя за ту робость, с которой приближалась к отцу. На ее коже все еще виднелись яркие следы синяков — результат жестокого избиения, которому подверг ее отец неделю назад у реки. При мысли о том, что сейчас ей, возможно, предстоит выдержать еще одно такое испытание, сердце Эйнсли болезненно сжалось. Окинув взглядом людей, собравшихся в зале, она подумала: а стоит ли ради них идти на такой риск? Если отец снова накинется на нее с кулаками, они ведь будут молча стоять рядом и смотреть. Никто из них не вмешается, даже если Дугган забьет дочь до смерти. И все же она пойдет на такой риск в слабой надежде спасти этих людей. Так велит ей долг по отношению к клану, Кенгарвею и тем немногим его обитателям, которые еще сохранили человеческий облик. «Как видно, повиноваться долгу не всегда разумно», — с мрачным юмором подумала Эйнсли.

К ее огромному облегчению, мужчины, сидевшие рядом с ее отцом, разошлись до того, как она приблизилась. Остались лишь Колин и самый старший ее брат, Джордж. Оставшись без привычного окружения, Дугган Макнейрн, возможно, все же внемлет голосу разума — ведь теперь ему не придется демонстрировать вассалам свою силу и власть.

— Отец, — негромко произнесла Эйнсли, подходя к старому, полуразвалившемуся креслу, в котором сидел Дугган.

Голос ее звучал хрипло, и она поспешила откашляться, чтобы не дать отцу повод заподозрить ее в робости.

— Где ты взяла это платье? — строго спросил Дугган Макнейрн, щупая тонкую материю грубыми грязными пальцами.

Эйнсли мысленно обругала себя за недомыслие. Ну зачем она надела это роскошное платье, одно из тех, что подарили ей Элен и Мари? Осторожно вытянув юбку из рук отца, она спокойно ответила:

— Мне дали его дамы Бельфлера.

— Они думают, что я недостаточно хорошо тебя одеваю, так, что ли?

— Моя одежда пришла в негодность, пока меня везли в Бельфлер.

— Угу… Сдается мне, что не дамы одели тебя так роскошно, а тот норманн, с которым ты там путалась. Как видно, у тебя нет стыда, иначе ты не стала бы щеголять перед отцом в этом наряде шлюхи!

«Пожалуй, разговор будет потруднее, чем я думала», — решила про себя Эйнсли, подавляя гнев под градом незаслуженных оскорблений. Этот человек так ослеплен собственной гордостью, что ему нет никакого дела до гордости других. Эйнсли решила, что самое лучшее — не обращать внимания на обидные слова отца, а продолжать беседу, словно он ничего не сказал.

— Лэрд Бельфлера наверняка вернется, чтобы отомстить тебе за предательство у реки.

Дугган пожал плечами:

— Кто-то постоянно пытается вломиться в ворота Кенгарвея. Мы отгоним и этого норманна, и его людей, как делали это всегда. А если они разрушат замок, отстроим его заново.

— На этот раз — вряд ли, отец.

Глаза Дуггана сузились от гнева. Он наклонился к дочери, и та в испуге отпрянула, однако продолжала:

— Лэрд Бельфлера будет действовать по приказу короля. Именно по настоянию сэра Гейбла король позволил ему попытаться достичь мира бескровным путем. Вряд ли представится другой такой случай.

— Я не просил этого ублюдка и о первом!

В его голосе чувствовалась такая холодная ярость, что Эйнсли с трудом подавила искушение убежать. Она знала — когда ее отец теряет терпение, с ним шутки плохи. Тем не менее, собравшись с духом, девушка снова заговорила: