Роковое пари - Наталья Семенова

Мама...

Ты жила не зря, и, пожалуй, это самое главное.

Мы проводим в больнице несколько часов подряд, и ближе к вечеру решаем вернуться домой. Ронни подвозит нас с бабушкой, а сам едет навестить Мел. Поделиться с ней своими печалями и радостями, я так думаю. Показать фото малыша, которых нащёлкал, наверное, сотню.

Я готовлю ужин, затем мы с бабушкой едим, а после она отправляется в свою комнату — немного поработать перед сном. Я поднимаюсь за гитарой и выхожу из дома, стены которого вдруг начинают на меня давить.

На улице я вздрагиваю от случайного звука мотора мотоцикла, но, разумеется, это не Дилан. Кажется, он забросил свои тренировки в «Ирон». Возможно, потому что не хотел случайно встретить здесь меня.

Я прикрываю на несколько секунд глаза, чтобы успокоить сердцебиение, поправляю на плече ремень чехла с гитарой и иду дальше.

Бар, в котором разрешают выступать любому желающему, находится в паре кварталов от моего дома, потому уже через несколько минут я поднимаюсь на невысокую сцену и настраиваю микрофоны: один для гитары, второй для голоса. Немногочисленные посетители не обращают на меня внимания, и лишь барменша Лоя, протирая стаканы полотенцем, поглядывает в мою сторону с теплотой во взгляде.

Достаю гитару и усаживаюсь на высокий стул.

Мне не хватало пары строчек, чтобы закончить эту песню, и теперь она готова.

— Однажды тебя не стало,

В погоне за дурной мечтой,

Ты не тот путь встала,

Спасибо, что не позвала с собой...

Я закрываю глаза и ощущаю, как кожу обжигают тихие слёзы, но продолжаю играть и петь. Помню, как она страшно рассердилась, застав маленького Ронни с сигаретой. Помню, как она оставляла нас спать в её кровати, когда в доме было слишком много людей. Помню, её грубоватые наставления о том, что из всех мужчин я могу доверять лишь брату. И, наконец, я помню, как она сказала мне, чтобы я больше не приходила.

Она не очень умела любить, но знала, пусть и не признавала этого вслух, что нам с Ро будет лучше без неё...

Она была слабой, но быть слабым — не преступление. Преступление — признать поражение, испугавшись возможных трудностей.

Я обрываю мелодию, спрыгиваю со стула и падаю на колени, чтобы зачехлить гитару. Где-то на втором плане слышу жидкие аплодисменты, и отстранённо думаю о том, что вряд ли кто-то из них прислушивался к словам песни. Спешно поднимаюсь на ноги и иду вон.

Я видела его маму сегодня в больнице. Она хотела поговорить. Но я трусливо сбежала.

Я не могу и дальше прятаться от того, что мне важно.

Я люблю его. Всем сердцем люблю. И не должна бояться его темноты, если хочу быть в ней светом.

Холодный и неприступный Дилан Холд выслушает меня, хочет он того или нет.

Правда, вся решительность испаряется, когда я вижу его прямо перед собой...

Ноги слабеют, несчастное сердце подскакивает к горлу, мысли разлетаются, как стайка напуганных птиц.

— Что... — выдыхаю я, осматриваясь по сторонам и цепляясь за ближайший стол, чтобы не упасть.

Что он здесь делает?..

— Привет, Львёнок.

__________

*Калифорнийский университет в Беркли (англ. The University of California, Berkeley) — государственный исследовательский университет США, расположенный в Беркли, штат Калифорния

Глава 29. Дилан: сдаюсь

Я чувствовал вину за отца. Или же вину за себя, которая буквально душила меня все эти дни. Но весть о том, что мать Лейнов, её мама, скончалась от передозировки, стала последним гвоздём в гроб моей грёбанной гордости.

Я проследил за Львёнком после больницы. Мне было необходимо знать, как она справляется. Знать, что она в порядке.

И судя по её песне... это далеко не так.

Сомневаюсь, что моё появление ей сильно поможет, но оставаться в стороне я больше не мог. Не нашёл в себе сил вновь просто уйти.

Но и что ей сказать, я не представляю.

— Что... — выдыхает она, выглядя совершенно потерянной.

— Привет, Львёнок, — единственное, что я нахожу сказать, а затем замечаю её осунувшееся лицо, круги под глазами и приступную худобу. Делаю шаг вперёд и рычу: — Какого хрена ты так мало ешь?!

Бонни озадаченно хмурится, затем сглатывает удивление и проходит цепким взглядом по мне с головы до ног и обратно. Сужает глаза:

— А ты сам?

Молча беру её за руку и веду к барной стойке. Спрашиваю у барменши, следившей за Бонни с самого её здесь появления:

— У вас кухня есть? — Та равнодушно кивает, и я делаю заказ: — Два самых жирных блюда, хлеба и два молочных коктейля погуще.

— Дилан...

Отворачиваюсь от барменши, веду Бонни к первому столику и вынуждаю её сесть. Сажусь сам напротив и долго разглядываю соседний столик, пытаясь справиться с бушующими в груди чувствами.

— Дилан...

— Что? — рявкаю я, отчего Бонни испуганно вздрагивает. Опускаю голову и виновато выдыхаю: — Прости, Львёнок.

— Ничего, — тихо говорит она. — Не подумай, я... р-рада тебя видеть, но... Почему ты здесь?..

— Слышал о твоей маме, — откидываюсь я спиной на спинку стула. — Мне жаль.

Бонни обнимает себя руками и кивает. Смотрит при этом в сторону, что позволяет мне жадно разглядывать её лицо.

Я чертовски по ней скучал.

А ещё я замечаю розовый медиатор в ямке между ключиц, закреплённый на цепочке с детским колечком.

— Я уверен, что это вина моего отца, — глухо произношу я через минуту. — Этот грёбанный трус всё же заплатил ей за молчание. Мне правда жаль, Львёнок...

Бонни смотрит на меня и тихо просит:

— Не нужно, Дилан. Не твой отец наполнял шприц отравой и вкалывал иглу ей в вену. Перестань думать, что именно он причина всех бед вокруг. Во многом мы виноваты сами.

Я киваю, вынужденный согласиться.

В том, что я потерял её, виноват я сам.

— Мама сказала, что ребёнка удалось спасти.

— Да, — тепло улыбается Львёнок, и я чувствую, как и в моей груди становится теплее от этой улыбки. — Совсем крошечный, но уже такой сильный — невероятно. — Улыбка исчезает, а взгляд становится решительным и твердым: — Мы не отдадим его чужой семье — будем воспитывать сами.

— Не сомневался, что вы поступите