На скамейке возле Нотр-Дам - Ирина Степановская

– Вот ты и поклонилась ему! – услышала я над собой голос Мари.

– Как?!

– Смотри!

Я выпрямилась и оглянулась: все, кто так же, как и я, разглядывали пещеру сверху, невольно отдавали императору последний поклон – крипта была сконструирована так, что увидеть саму гробницу можно было, только как следует перегнувшись через перила. Я покачала головой:

– Ладно, я проиграла. Но вообще-то, – я прищурилась на Машу, – это прямое жульничество!

– Мне просто захотелось поехать в Москву, – сказала она. – Если хочешь, считай, что выиграла ты.

Не зная, что на это ответить, я опять посмотрела по сторонам. И тут я поняла: а ведь правда! Все, кто хотели увидеть могилу Наполеона, пусть вынужденно, но отдавали ему глубокий поклон. Люди разных стран, а их было немало, разных цветов кожи, разных темпераментов, всех государственных строев – все стояли склоненные перед могилой поверженного императора. Даже американец (может быть, он тоже был прихожанином англиканской церкви?) был вынужден снять перед ним свою ковбойскую шляпу – иначе она свалилась бы вниз. Я не выдержала и расхохоталась: вот сила искусства! Сооруди архитектор могилу на возвышении, люди стояли бы перед Наполеоном, гордо задрав головы.

– Браво, архитектор! Не знаю, как фамилия, – сказала я.

– А мне это подземное сооружение напоминает детскую игру в секретики, – вдруг сказала Мари. – Ты в детстве играла?

– Фантики зарывали в песок? – вспомнила я.

– Ну! Фантики – это примитив! – сказала офранцузившаяся русская эмигрантка. – Мы однажды в углу двора закопали мертвого воробья. Могилку ему выстлали фольгой из-под шоколадок, а внутрь положили траву и разные бусинки. Сверху накрыли стеклом и присыпали землей.

– Фу! – я сморщилась. – Неужели потом разрывали и смотрели?

– Я – нет. Но мальчишки смотрели, пока какая-то собака все это не нашла.

– Какая гадость!

Маша пожала плечами.

– Ну, гадость, конечно. Особенная гадость еще и в том, что воробья этого мальчишки сами из рогатки и подстрелили, чтобы закопать.

– Это как раз в русских традициях, – заметила я. – Сначала кого-нибудь подстрелить, а потом устроить пышные похороны и еще канонизировать.

Но Маша не стала продолжать этот разговор.

– Куда теперь?

Я пожала плечами.

– А куда можно?

Мари неуверенно сказала, заглянув в сумку, в которой, свернувшись клубочком, заснула Лулу.

– Здесь же, в соседнем здании, находится Музей Армии. Но, наверное, это тебе не интересно?

Я почесала в затылке.

– Раз уж мы здесь…

– Если ты не устала, пошли! Там очень красивый внутренний двор, – она говорила, будто оправдываясь. – Галерея с колоннами, а между колонн – пушки, пушки… Самых разных калибров, веков и размеров. Мой дедушка был артиллеристом в войну. – Маша помолчала и добавила неизвестно зачем: – Я видела, на стволы этих пушек очень любят забираться мальчики.

При чем тут были мальчики? Я сказала:

– У меня нет детей.

Она посмотрела куда-то поверх моей головы и тихо добавила, как о чем-то своем:

– Да, точно. Маленькие мальчики… Лет семи. Которым только идти в школу.

Я возразила:

– Ну! Семь лет – это уже не очень маленькие!

Она будто вернулась ко мне:

– А ты откуда знаешь? У тебя же нет детей?

И я ответила, небрежно улыбнувшись:

– Мне и без детей хватало возни с одним человеком. – Удивительно, что я ничего не почувствовала при этих словах. Просто сказала, как что-то самое обыденное.

Маша посмотрела на меня:

– Ты – молодая. У тебя еще все впереди!

Я сказала:

– У меня уже все позади. Больше не надо такого счастья.

Она пожала плечами и прижала сумку с Лулу покрепче к груди.

По тем же билетам, по которым туристов пускали к могиле Наполеона, можно было пройти и в Музей Армии. Мы с Мари захромали во внутренний двор. Казалось бы, ну зачем вам идти, с больными ногами? Нет, мы тащились, как две идиотки, по неровной давным-давно положенной брусчатке, по которой и здоровыми-то ногами было неудобно идти.

Пушки стояли по всему внутреннему периметру внутреннего двора. Они сейчас казались не страшными, хотя их начищенные стволы в косых уже лучах солнца воинственно отливали черным и золотым. Мне показалось неприятным, что все эти пушки – от небольшой гаубицы до самой здоровенной мортиры – может быть, воевали на моей земле. Теперь же они, вычищенные и нарядные, стояли, как игрушки на площадке перед огромным игрушечным магазином. На лафетах были прикручены таблички с годами их последних сражений – 1805, 1808, 1810, 1812.

– Может, эта сражалась при Бородино?

– Когда я училась в седьмом классе, нас водили смотреть Бородинскую панораму, – вдруг тихо сказала Мари.

– А когда я училась в седьмом классе, – вспомнила я, – нас туда не водили, потому что панорама была закрыта.

Я смотрела на эти орудия далекой войны и не могла понять, почему человек, ввергнувший не только свою страну, но и всю Европу в кровавую бойню, пользуется во всем мире таким интересом и уважением?

Он был лейтенантом, но сумел подняться и правильно себя подать. Он стал императором, но проиграл. Но в его поражении все равно осталась его личная человеческая победа. И тут же мне в голову закралась еще одна мыслишка. А мой умерший возлюбленный – командовал мной одной, и я, как дура, за счастье почитала его командование! Каково же было его влияние на меня? Ведь он же меня элементарно подставлял. А я могла отдать за него жизнь, как солдат за Наполеона. И вдруг я решила: а не пойду больше на ЕГО могилу.

– Тань, ты чего? – Голос Маши вернул меня к действительности. Я вышла из-за колонны на площадь. В каре стояли мои верные пушки, мои преданные солдаты. Теперь я была главнокомандующим своей судьбы.

Лулу заскулила внутри своей сумки, и Мари осторожно достала ее и поставила сбоку возле колонны, где она была не видна посетителям. Вообще, в этот час перед закрытием двор уже был практически пуст.

– Покарауль с другой стороны! – сказала мне Мари и погладила собачку.

– Ну же, Лулу! Давай, пока никто не видит!

Она достала из сумки бумажную салфетку, поплевала на нее и потерла у собачки внизу живота.

– Давай, Лулу! Или пойдешь обратно в сумку!

– Что это ты делаешь? – удивилась я.

– Вызываю рефлекс. Мне этот секрет открыл один ветеринар. Матери специально вылизывают в этом месте щенков, чтобы они пописали. Я иногда так делаю, когда мне некогда с ней гулять.

– Хорошо, хоть сама не вылизываешь.