Сосед будет сверху - Ксюша Левина

— Я думала, вы с ним на ножах, — кусая губы, бормочу я еле слышно.

— Да, но это у нас с ним по любви.

— А у него правда есть дети? — Я шмыгаю носом и тянусь за водой. От рыданий у меня жутко гудит голова.

— Я не знаю, — она качает головой, — но я много раз видела у него этих двоих. Девочку и мальчика. Очень красивые детки. Он с ними часто возится. Мы как-то даже скандалили, что он автокресла на парковке разложил и дорогу мне перегородил. А еще я помню, его мальчик велосипедом своим краску на заднем бампере моей «Ауди» отколол.

Я замираю. Так краска была отколота раньше? И он знал! Чертов обманщик.

— Мы тогда страшно поссорились. По версии Карлсона, я чуть ребенка его не задавила, а по моей — он за своим ребенком не следил. — Эмма неопределенно пожимает плечами. — Неприятная была ссора. Правда, потом он приходил мириться, и мы с ним вместе пили вино. Молча. На крыше.

Я себе даже представить этого не могу. Вернее могу, но на месте Эммы вижу себя.

— Тогда я решила, что это все-таки его дети. До этого думала, что просто сплетни.

Я киваю.

Значит, он в разводе? Или вообще не разводился? Может, просто в ссоре, и ждет ту самую журавлиху и воссоединения с журавлятами? Конечно сейчас ему дети другие не нужны, у него и своих валом! И вообще все у него хорошо, а я так — курица в курятнике.

Больно пиздец!

— Саш?

— А вы почему тут? — перебив Эмму, устало спрашиваю я.

Моя голова лежит на ее коленях, слезы и сопли пачкают ткань, но всем почему-то пофиг. Происходящее успокаивает, будто я дома у деда оказалась — только там мне бывало так хорошо.

— Да наметилось важное мероприятие через неделю. Мы очень долго ждали одобрения и внезапно получили. Вот я и сорвалась. Да и Милан надоел.

Милан надоел? Я глухо смеюсь и тут же покашливаю.

— Но я надеюсь, ты меня не бросишь? — вдруг говорит Робертовна.

— И зачем я вам? — от удивления даже заставив себя подняться, я сажусь в кровати и скрещиваю по-турецки ноги. Робертовна тоже.

Потом она делает жест рукой, мол, что-то вспомнила, и, медленно покачивая бедрами, идет в коридор. А возвращается уже с двумя бокалами и бутылкой.

— Я ведь купила просекко! Повод есть, так что открывай.

Она подбирает мечущуюся из угла в угол от недостатка внимания Фелю и плюхается обратно на кровать.

— Зачем-зачем, — ворчит под нос Эмма, — ты мне нужна. Я обещала, что ты работаешь до августа. Так и будет. Знаешь, я посмотрела на итальянских женщин, и у них у всех есть ассистентки. Не такие, как у меня в журнале, а просто милые девочки — с сумочкой, с собачкой, в костюмчике. Очень мне это понравилось, так что будешь моей ассистенткой.

Звучит безапелляционно, но я как-то и не собиралась возражать. Да хоть трубочистом. Только…

— А жить можно к деду вернусь?

Эмма смотрит на меня долгим печальным взглядом, и я думаю об их с дедом истории. Вот как никогда понимаю кого-то. Как же больно им, наверное, было!

В голове крутятся его слова… как там? Ртуть в легких? Сердце из груди?

Все так, именно так, деда.

— Не хочу его….

— Я поняла, — перебивает меня Эмма довольно жестко.

После мы чокаемся и пьем просекко — один бокал за другим. Эмма рассказывает совершенно скучные истории про показы, магазины, скидки и что-то там еще. То ли сезон сейчас модный, то ли не сезон — я не запоминаю, но ее болтовня успокаивает.

— Пошли-ка на смотровую. — Чуть подвыпившая Эмма тянет меня за руку, а я хмурюсь и сопротивляюсь.

— Как? На крышу?

— Не-ет! Пусть на крыше Карлсон живет, а мы… Погоди, а я что, ключи от смотровой тебе не оставила?

На мои мотания головой она закатывает глаза, а потом накручивает на голове какой-то тюрбан, осматривает меня и решает, что — дословно — «так дело не пойдет». Робертовна на моих глазах беспощадно потрошит чемодан и кидается в меня юбками, платьями, кофточками.

Мы закрепляем каждую примерку тонким «дзынь» и громко хохочем. Я то и дело кривляюсь, меняя странные наряды, а Эмма вечно хлопает в ладоши и восхищенно вздыхает. В итоге я остаюсь в красном шелковом платье, конверсах и с тюрбаном Эммы на голове. Она каким-то неведомым образом оказывается в моих рваных джинсах и дедовой футболке. Кстати, Робертовна в отличной форме. У нас даже размер примерно один, так что обмен проходит успешно.

Чтобы закончить образ, я плету Эмме две косички, пока она открывает очередную бутылку. Это странно и неожиданно, но рядом с ней я ощущаю такой подъем на душе, что я… да я, кажется, уже люблю просекко!

— Теперь куда? — спрашиваю я, размахивая бокалом, и пара капель падает на пол, а Феля тут же слизывает их.

Эмма достает связку ключей и ведет меня к вечно запертой двери, которую я считала кладовой.

Но-ни-хрена-ж-себе!

Да у меня челюсть отвисает, когда двери разъезжаются, и я понимаю, что жила в... десятой части квартиры? Ну, где-то так.

— Это что?

— Это моя половина, — скромно обзывает свои хоромы Эмма.

— А это… — Я оглядываюсь назад, откуда мы пришли.

— Это гостевая, мне так удобнее.

Ну конечно логично, что я не спала на кровати Эммы и не мылась в ее ванне! Правда, я об этом и подумать не могла. Только раз у меня мелькнула мысль, что гардероб у Робертовны хоть и большой по моим меркам, но для богатой модницы маловат.

— Когда Карлсон не продал мне квартиру сверху, я разобиделась, — пьяно поясняет Эмма и зовет меня кивком головы в свой дворец, — и купила три квартиры. Ту, где жила ты, эту и еще одну выше. В общем, в итоге я окружила его с трех сторон. — Она так мило хихикает, прикладываясь к бокалу. — Все это объединили в одну большую двухэтажную квартиру с оранжереей и выходом на смотровую и… вуаля! У меня нет крыши, но зато