Светлая полночь - Кэтрин Стоун

Она покорно согласилась. Со страхом, понял Джейс. Он явственно видел ее страх, более того, понял, как трудно ей было в эти последние четыре дня и ночи. Она испытывала нечеловеческие страдания. Чувство вины.

Нет, она никогда не может быть виноватой!

Джейс увидел также ее силу. И ее мужество. Увидел женщину, которая оставалась наедине со своей печалью, с отчаянием.

Теперь она была не одна.

Он мягко взял искалеченной рукой телефонную трубку из ее дрожащей руки. Хотя номер она набирала своими пальцами.

И стал разговаривать с дежурным по палате.

Отец Джози.

Джулия почувствовала, с какими эмоциями произнес он эти слова, в которых были любовь и тревога, радость и ужас. Она увидела слезы на его лице, когда Джейс молча слушал то, что говорил ему дежурный врач.

Слезы катились по изможденному лицу Джейса Коултона, по выступающим косточкам и глубоко запавшим щекам.

Когда Джейс заговорил снова, из горла у него вырвался хрип.

— Мы приедем сейчас…

Разговор закончился, и, не вытирая слез, он зашептал Джулии слова чудесной правды:

— С ней все в порядке, Джулия. Наша Джози чувствует себя хорошо.

— Джейс?

— Это правда. Кризис миновал вчера вечером, когда небо приобрело розовый цвет. Это произошло внезапно. Совершенно удивительным образом.

— Но они не позвонили…

— Не позвонили потому, что хотели удостовериться в чуде. А оно было, Джулия! Настоящее чудо. — «Как и мои сны, Джулия, о тебе», — подумал он. — Она чувствует себя хорошо. Наша маленькая Джози чувствует себя хорошо. И мы трое будем самыми счастливыми людьми…

— Нет.

От этого единственного слова, произнесенного тихо, но решительно, у него похолодело сердце.

— Нет?

Он снова оказался в пустыне, мертвенно-холодной, несмотря на жару, он снова умирал, как в тот день… пока во сне, который был реальностью, не услышал звона колокольчиков и звучания арф.

Были другие звуки в том сне, неслышимые из-за музыки. Взволнованные слова Джулии. Но сейчас, словно какой-то божественный дирижер велел колокольчикам и арфам замолкнуть, последние слова стали слышны.

— Мы не поженимся с тобой, Джейс. Это не нужно. Я перееду в Чикаго, Джози и я — мы переедем, и когда ты женишься, та женщина, которую ты выберешь, которую ты полюбишь, станет любящей матерью также и для нашей Джози. Я знаю, что она будет любящей матерью.

— Я люблю тебя, Джулия.

— Джейс, ты не должен…

— Должен. Я люблю тебя со времени пребывания в Лондоне. Я собирался сказать тебе об этом в наш последний совместный вечер и затем убедить тебя, что будет лучше, если ты забудешь обо мне.

— Лучше? Как это может быть лучше?

Джейс улыбнулся и поцеловал ее слезы. Они продолжали струиться, но сейчас были слаще и вкуснее, потому что в ее глазах светилась радость.

— Именно это помешало мне сказать тебе правду, Джулия, — твое бесстрашие. Я знал, что ты готова выйти один на один против моих демонов, невзирая на риск. Но я еще не знал, что ты уже прогнала их. Я изменился в Лондоне, то есть меня в Лондоне изменила ты. Я стал иным благодаря тебе. Намного лучше, просто новее.

— Нет. — Джулия снова шепотом произнесла это короткое слово. И произнесла энергично. Но оно не заставило его снова умереть. Это слово было сказано с любовью. — Ты уже был таким в Лондоне. Ты сам. Ты был когда-то нежеланным маленьким мальчиком, который, несмотря ни на что, верил в любовь, нашел и подарил ее… и который имел смелость мечтать.

— Я мечтал, — согласился Джейс тихо, затем добавил с благоговением: — Все эти месяцы. Я мечтал все эти месяцы о тебе, Джулия.

В лавандовых глазах Джулии засветилось такое же благоговение.

— Ты сам назвал ее, Джейс. Дал ей имя Джози. В апреле, когда находился в сосновом лесу. В моих снах. В наших снах.

Никто больше ничего не сказал. Просто ни один из них не мог. Но оба верили.

А почему бы не верить этой женщине и этому мужчине, которые парили там, где пели ангелы, неслись в полете олени и кружились снежные хлопья?

Они и теперь продолжали парить, будут всегда парить в той волшебной стратосфере, которая называется любовью.

Джулия взяла искалеченные руки своего любимого и легонько привлекла его к себе, как когда-то голодного подростка-пастушка привлекла к себе любовь.

— Пойдем к нашей дочери, Джейс. Пойдем навестим нашу драгоценную Джози.