Ноль - Тори Ру

С пятнадцатого этажа видны белые крыши окраины города и поля: снегопады и ветры не прекращаются много долгих наполненных тишиной дней, завывают за окнами, скрывают следы ушедших людей.

Стекло через тонкую ткань трикотажной пижамы холодит кожу, тупая привычная боль гнездится в груди, цепочки из образов и мыслей петляют и убегают, возвращая меня к пролому в гладкой поверхности льда и тишине…

Темный февраль, в котором Егору исполнилось бы семнадцать, подходит к концу.

Мир замерз.

За два месяца многое изменилось. То, о чем я мечтала тайком от бабушки, легко и так просто сбылось – теперь я могу гулять по широким улицам сколько вздумается, хоть допоздна, и строй задумчивых фонарей всегда без происшествий сопроводит до дома. В новой школе тоже все хорошо: математику виртуозно преподает молодой веселый учитель, соседка по парте – молчаливая, хмурая девчонка – не пытается влезть в душу, придурки вроде Королева отсутствуют как вид.

Днем я забираю Макара из детского сада, делаю домашку, Сонины балерины, рядком расставленные на полке над кроватью, заглядывают в тетрадь… Там тройки. Ну и что?

Зато вечером начинаются ежедневные занятия в «театралке» – так студенты называют курсы при Институте культуры, на них я с удовольствием хожу. Несмотря на огромное количество желающих, меня приняли – видимо, жюри усмотрело талант. Талант с блеском притворяться другим человеком.

Танцы мне не даются, но в постановке, что мы сейчас репетируем, можно все: раскинув руки, я хаотично дергаюсь и подпрыгиваю, танцую так, как могу и хочу, улетаю в счастливый безумный вечер, когда Егор учил меня «своему собственному пого», и улыбаюсь. Лишь в эти моменты я улыбаюсь.

Но сегодня субботнее утро, мама и дядя Миша уехали в торговый центр, а я под монотонное бормотание играющего в машинки брата прислоняюсь лбом к стеклу и возвращаюсь в городок – место своей добровольной тюрьмы.

* * *

Последний день моего пребывания в городке как наяву стоит перед глазами: после школьного собрания мы с мамой долго гуляем по заснеженным улицам Центра, мама рассказывает о Соне, ее детстве, настоящих мечтах и проделках – на самом деле она была веселой девчонкой, мы наверняка подружились бы с ней. Мама вспоминает первые слова маленькой сестренки и задорно смеется, а я ловлю себя на мысли, что ей удалось ненадолго развеять тяжкие, мучительные думы.

Но на пути, сияя и удивленно моргая, возникает «Катенька Иванова» – бабушкина бывшая ученица, и лезет к маме с объятиями. Завязывается долгий разговор.

Тихонько отделяюсь и ухожу прочь, спускаюсь по очищенным от наледи ступеням, совсем недавно служившим детворе горкой, и ноги сами несут меня к набережной.

Взбираюсь на заснеженную скамейку, глаза, уставшие от слез и тяжелых снов, ломит от нестерпимой белизны – впервые за долгое время я смотрю на реку, забравшую у меня все. Пролом давно затянулся и скрылся под снегом, храня вечную тайну.

Теперь полем и посадками вдоль железки, по рельсам которой, тяжело переваливаясь, уходят в сказочные дали поезда, я любуюсь одна… И каждый миг жду, что теплая рука ляжет на плечо, а светлая улыбка разгонит мутные тучи ожиданий, чаяний, надежд и безнадеги.

– Вернись… Пожалуйста! Вернись… – шепчут холодные губы, порыв ветра гнет деревья, с голых веток срываются черные птицы и спасаются на проводах.

Он не вернется. Оттуда не возвращаются. Никогда.