Проданная - Лика Семенова

Звук разбившегося фарфора заставил меня вздрогнуть всем телом. Я порывисто обернулась:

— Мира! Нужно быть…

Слова застряли в горле. Девочка стояла на коленях рядом с разбитой тарелкой, обхватив себя руками.

— Что с тобой? — Я подбежала, опустилась рядом: — Ну? Что?

Мира посмотрела на меня, выдавила улыбку:

— Больно стало. Вот здесь, — она показала на желудок.

Я вздохнула:

— Видишь, ты же объелась! Пойдем на кровать, ляжешь.

Я попыталась ее поднять, но девочка ойкнула и согнулась еще сильнее:

— Не надо, я здесь. Пройдет сейчас. Я просто посижу.

Ее смуглое личико вмиг покрылось испариной, взмокло, будто окатили водой. Я положила ладонь на ее лоб — он горел, точно раскаленный. Губы Миры неестественно покраснели, словно накрасили яркой помадой. Она шевелила ими, пытаясь глотнуть воздуха. В уголках проступала розовая пена, а через мгновение уже обильно текла по подбородку. Мира закатывала глаза, лихорадочно цеплялась за мои руки. В ней появилась такая неожиданная сила, что я не могла подняться, чтобы позвать на помощь.

— Кто-нибудь! — собственный голос казался мне таким слабым, как писк крошечного зверька. — Сюда! Сюда!

Я скинула, наконец, цепкие руки, побежала в сторону приемной. Мне так казалось. На деле я едва сделала несколько шагов, чувствуя, что меня тоже кидает в жар. Сдавило виски. В желудке, там, внутри, будто скребли чем-то острым. Он наполнялся тяжестью, словно я глотала камни, один за другим. Я дошла до двери приемной, чувствуя, что мутнеет перед глазами. Ухватилась за стену. Набрала в легкие побольше воздуха:

— Гаар!

Все силы ушли в этот крик. Я оперлась о стену, чувствуя, как свет меркнет, а опора уходит из-под ног.

Глава 33

Казалось, на меня положили тяжелую каменную плиту. Придавили, будто прессом. На мгновение мелькнула мысль, что похоронили заживо. Я панически глотнула воздух, словно тонула, захлебывалась, наконец, открыла глаза. Резануло холодным светом. Я тут же зажмурилась, чувствуя проступающие слезы. Вновь открыла глаза, смаргивая влагу. Знакомый белый потолок, знакомый запах стерильности. Медблок. До ушей долетали приглушенные голоса. Тимон — я сразу узнала. Я жива. В единый миг стало так радостно, до безотчетного сиюминутного восторга. Никогда не думала, что обрадуюсь присутствию медика. Я глубоко дышала, но малейшее колебание грудной клетки отдавалось тупой болью. Боль и неподъемная тяжесть. Будто меня избили до синяков. Все тело, от макушки до кончиков пальцев. Каждый клочок кожи, каждый сосуд. Казалось, что если я посмотрю на себя, увижу пугающую синеву и кровоподтеки. Болело даже лицо. Веки, губы.

В воздухе пульсацией пронесся высокий отрывистый писк. Торопливые шаги. Надо мной склонилось широкое лицо Тимона. Сосредоточенное, хмурое. Черные брови сведены к переносице. Он поочередно торопливо коснулся толстым пальцем моих висков, видимо, что-то нажимая на приклеенных датчиках, посмотрел куда-то в сторону, вероятно, на приборы. Снова раздался писк. Уже другой. Так обычно пищат кнопки приборных панелей. Медик сосредоточенно что-то проматывал, я видела лишь размеренное покачивание его локтя, затянутого в белое.

Тимон вновь навис надо мной:

— Как ты себя чувствуешь, Лелия? — в голосе ощущалось неподдельное беспокойство.

Я хотела ответить, но губы слиплись. Казалось, они были разбиты в кровь и покрылись толстой засохшей коркой. Я с трудом провела по ним кончиком языка, но почувствовала лишь нежную неповрежденную кожу. Язык тоже болел.

Я с усилием сглотнула:

— Что со мной?

Тимон удовлетворенно кивнул сам себе, даже повеселел:

— Надо же, и речь сохранилась. — Мне показалось, он испытал непередаваемое облегчение. Потом будто вспомнил о том, что я задала вопрос: — Отравление.

Я какое-то время молчала, пытаясь осознать, но как только смысл слов достиг понимания, даже приподняла голову, не обращая внимания на ломоту в шее и боль в затылке:

— Мой ребенок! Мой ребенок…

Тимон мягко нажал пальцами мне на лоб, вынуждая опустить голову:

— С ребенком все в порядке, — он обнадеживающе кивал. — Не волнуйся. И не дергайся. Все хорошо. Ребенок не пострадал. Твоя сиурка очень вовремя подняла шум. Сказала, что услышала твой крик. Надо же, — медик даже усмехнулся, — они впрямь бывают полезны.

— Это правда? Вы не обманываете меня?

— Лежи и не волнуйся. Тебе очень повезло. Все гораздо лучше, чем могло быть.

Тимон поднялся, протянул руку. Только сейчас я заметила уже знакомую стойку с колбами, тонкую трубку, тянущуюся к моему левому запястью. Он что-то подкрутил, и мне стало спокойнее. Уходила мелкая тревожная дрожь, ослабевала ломота. Я с трудом повернула голову, пытаясь отыскать глазами Миру, но увидела лишь пустые кушетки. Я была здесь одна. Мне стало не по себе.

— Господин Тимон.

— Лежи спокойно.

— Господин Тимон, где Мира?

Он молчал. Я слышала лишь возню где-то позади.

— Скажите, прошу, как она?

Тимон снова молчал, наконец, подошел ко мне, заглянул в глаза:

— Она не выжила. У нее не было шансов.

Я молчала, будто не понимала смысла этих слов. Этого не может быть!

— Это не правда, — я едва заметно покачала головой, как смогла. — Скажите, что это не правда.

Он шумно вздохнул:

— Мне жаль, Лелия, но девочка умерла.

Хотелось заткнуть уши, трясти головой, отогнать эти кошмарные страшные слова. Умерла… Этого не может быть! Просто не может! Она едва-едва выучилась читать. Она стала улыбаться! Она…

— Зачем вы лжете?

Я понимала, что медик говорит чистую правду, но хотела отгородиться от нее, как ребенок. Так делают дети и животные — прячут голову и считают, что их теперь не видно. Мне тоже хотелось спрятать голову. Но внутри я принимала эту ужасную правду, и от этого становилось страшно. Потому что это была моя вина. Это я усадила Миру за стол. Это я! Все я!

— Что было отравлено?

— Алисентовый сок.

Я сглотнула, закрыла глаза:

— Она выпила почти весь кувшин.

Тимон кивнул: