Щенок - Крис Ножи

— Очнулся, герой, — она ощупывает бедро и, защипнув мяса, вонзает иглу, как дротик, — антибиотик и обезбол, чтобы спалось крепче.

— Я на всю жизнь уже наспался, — ворчит мужчина, — сколько я в отрубе был?

Медсестра вводит препарат и склоняет голову, стараясь разглядеть циферблат на тоненьком ремешке.

— Больше суток.

Больше суток?! Антон поднимается на локтях, забыв о ребрах. Заметив это, девушка давит на его плечо, заставляя упасть на подушки, перчатка холодит кожу.

— Лежи, следователь, не дергайся. Швы разойдутся — заново штопать никто не будет.

— Што… Штопать? — Антон приподнимает бровь, выпуская сквозь зубы воздух… — Девушка, вы бы поведали герою историю его спасения, а то я, кажется, во времени потерялся.

— Парни ваши вас ночью привезли. С мигалками, кровищи было — весь приемный покой уделали, — пластик шприца брякает о жестянку, и она берет следующий, подходит к мужику. — На другой бок, штаны спусти, — командует, поворачивается к Антону, — межреберная артерия задета… Четыре часа зашивали, — она снова обращается к мужику, ворчит: — Ну пошевеливайся давай! Ну и что, что дренаж, че он тебе, мешает? Банку в руки — и на другой бок, живо! — подождав, склоняется над бледной задницей и повторяет маневр с дротиком. — Миллиметр в сторону, сначала мешок бы порвался, за ним — легкое, и захлебнулись бы собственной кровью. Считайте, в рубашке родились.

Дверь палаты распахивается резко, так, что пятки Антона обдает сквозняком. Саня, как всегда, одетый по форме, с накинутым поверх халатом, почти падает на Антона, сжимает плечи, уткнувшись ледяным с мороза носом в щеку, и щетина колет кожу. Мужик прикрывает задницу серыми трениками на растянутой резинке, и медсестра свободной рукой с раздражением хлопает по кривым пальцам.

— Не раздавите мне больного, — с шутливой строгостью замечает она, выпрямляясь и бросая на поднос шприц. Саня отстраняется, шмыгает соплями, на густых черных ресницах застыли слезы.

— Тише ты, — Антон давится хохотком, хотя смешного мало, и тут же шипит, как уж, хватается за бочину. — Че за тело нашли? Диму?

Саня выпрямляется резко, поправляет рубашку, выдыхает, прогоняя непрошеную слезливость. Надо держаться суровым мужиком — на соседней шконке мужик крякает, наблюдая за сценой. Саня бросает серьезный взгляд на алкаша, и тот закрывает веки, притворяясь спящим. Ладно уж, можно и простить слабость — на своих руках, поди, из арки выносил, слушал угасающее дыхание и молился, чтобы на тот свет (или вниз) коллега, с которым бок о бок столько лет, не отправился.

— Встать сможешь? — Саня смотрит прямо перед собой. — На месте покажу все.

Медсестра сопротивляется — «Щас, какое встать!», но Антон машет рукой, садится, опустив ступни на холодный пол, и затем, опираясь на спинку кровати, поднимает тело, стоит, пошатываясь и шипя, как кот, от боли. Но ничего, не ноги же переломали, в самом деле? Стоит! Криво, скособочившись вправо, поддерживая ребра, но стоит! Приходится потерпеть, пока Саня помогает одеться, потом — поуламывать дежурного хирурга. «Не губите себя. Ходите едва, — качает головой врач. — Плюс сейчас обезбол закончит действовать — и пожалеете, что не остались». Антон только башкой крутит: нормально все, я сотрудник при исполнении, вернусь к вечеру, хотя самого будто палками били, тело деревянное, бредет медленный, как черепашка, держась по стеночке. Врач переглядывается с медсестрой, и та догоняет, шепчет сердито: «Под расписку только, ясно? И чтобы вечером — тут как штык!»

Воздух на улице потяжелел, набряк влагой, больничное крыльцо блестит от талого льда, с козырька капает. Под курткой, под слоем бинтов проступает пот, где-то над раной чешется, и Антон ерзает, создает трение ткани о кожу, тычет пальцем поверх, чтобы хоть немного успокоить зуд, но тычки только морщиться от боли заставляют.

— Не будет больше морозов, — Саня кивает на проплешины асфальта в снегу дорожки, щурится из-за яркого солнца. — Курс на весну взяли.

Садятся в служебный «уазик», Антон тяжело валится на сиденье, уперевшись лбом в стекло. Запахи табака, бензина кажутся родными, почти приятными; хочется закурить, но глубокий вздох развернет ад прямо в ране. Мотор ревет, заводясь с полоборота, машина трогается, качаясь на ухабах выезда, каждая яма отдается в боку ударом ножа. Антон намертво прижимает локоть к ребрам, фиксируя. Он кимарит; ему спокойно. Впервые, наверное, за сутки мысли прекращают биться о кости черепа. Даня уже взят — это наверняка. Саня еще держит интригу, но как иначе? Систему не наебешь. Сопляк, пырнув мента ножом, наверное, прыгнул на первую электричку и дернул в пригород, к какой-нибудь дальней родне. Там его и накрыли мужики из СОБРа. Сейчас сидит в обезьяннике и размазывает слезы по лицу. Ну, может, и не размазывает. Глядит волчонком и гадает, как же такой умник, как он, попался на хуйне.

Аукнется тебе эта беспечность, Антон Евгеньич.

— М?

— Чего? — Саня склоняется ухом, не поворачиваясь.

— Думал, ты сказал что-то, — Антон даже глаза не открыл. — Послышалось.

Может, и аукнется, Саня, но тут столько личного намешано, полный пиздец, каша из чувств — соленая, приправленная слезами и уязвленной гордостью взрослого мужика, у которого малолетка увел единственную женщину; единственную, к кому еще со школы екало сердце. Как-то все не случалось, все время с Даной расходились пути, и вот дорога сама привела обратно домой, к нему, а тут какой-то шакал схватил за шкирку и утащил. А она, блять, и рада. Это-то и паршивее всего: то, как кинулась тогда в «Магните» наперерез, как закрыла грудью, как сверкнула темными глазами — и у Антона такая буря внутри поднялась, что прибил бы обоих, если бы не свидетели. Как тут, блять, самому себе признаешься — малолетка тебя обошел во всем? Но теперь-то никуда не денется. Это нападение на лицо при исполнении, покушение на убийство. Теперь-то железно отправится в Лозьвинский без обратного билета; Антон устроит, чтобы нашлась койка.

В квартиру поднимаются тяжело, действие обезбола сходит на нет, Антон дышит, как пес после забега: мелко, часто, на полный вдох не хватает амплитуды, грудина просто не поднимается, пот бисером катится со лба, мужчина слизывает соль с губ, перед глазами плывет. Он с трудом передвигает ноги; взгляд цепляет надпись «Оля шалава» на стене подъезда и черные точки от спичек на побеленных ступенях сверху. Почему-то перед глазами встает образ Ольги Андреевны из «Города сегодня», не про нее ли? Пальцы цепляются за перила, он подтягивает себя, заставляя шагать, и на каждом шаге кто-то невидимый тычет острой палкой в рану, раздвигая края. Позади ползут ребята из следственно-оперативной