Узоры прошлого - Наташа Айверс

Первые готовые куклы и одёжка к ним вызвали всеобщее оживление. Их передавали друг другу, рассматривали. Кто-то робко спросил, за сколько мы их продавать станем. Я прикинула вслух: тряпичная, простая, но ладная кукла без лица могла пойти по десять, а то и пятнадцать копеек. Не даром, но и не недосягаемая роскошь.

Продавать их мы станем в лавках — рядом с тканями и отрезами, чтобы всякая женщина, зашедшая по делу, могла заодно взять и игрушку, и другую мелкую работу мастериц. А к большим праздникам на ярмарке вынесем артельную продукцию отдельным столом.

— Для своих, — сказала я вслух, — будет половина цены.

До Рождества ещё оставалось время, но, глядя на воодушевлённые лица работниц, я вдруг подумала: похоже, у многих девочек в этом году появится первая настоящая кукла.

После обеда вернулись мужики с Иваном, привезли холст со складов, манеры, краски, доски и вёдра. Полина к тому времени уже всё приготовила для ручной набойки. Мы вместе перебрали первые узоры — простые, ходовые, без затей, — и работа у них тоже закипела.

И именно тогда ко мне подошёл Иван.

— Матушка… — начал он и осёкся. — Есть разговор.

По его лицу я сразу поняла: при людях он говорить не хочет. Я кивнула, и мы вышли во двор.

Я указала на лавку, но Иван остался стоять — видно было, разговор даётся ему тяжело.

— У Ковалёва артель хорошая, — начал он, словно оправдываясь заранее. — Каменщики толковые, плотники непьющие. Но… — он помедлил, подбирая слова. — Работу тянут.

— Как тянут?

— Не впрямую. Не отказываются. Только всё время говорят, что чего-то не хватает: сегодня одного, завтра другого. После обеда и вовсе дело встало — рабочие разошлись, остался один. Сказал, леса не подвезли для новых срубов.

Я нахмурилась.

— А красильня? Ничто не мешало им начать то, о чём было условлено заранее.

Иван кивнул и добавил тише:

— Я слышал, как рабочие промеж собой говорили: «Нам главное та стройка, а мальчишка подождёт…»

— Мальчишка… — повторила я вполголоса.

Внутри всколыхнулась злость за сына.

— Я весь день с ними спорил, — глухо сказал Иван. — А меня будто и не слышат. Думаю… — он запнулся. — Думаю вашего папеньку просить подмочь.

Я видела, как трудно ему это говорить. Мужская гордость — вещь хрупкая: просить помощи значит признать, что сам не справился. Меня наполнила гордость за сына, который не уходил от ответственности и не прятался, а готов был переступить через себя, посоветовавшись со мной и даже обратиться за помощью к моему отцу.

— Подожди, — быстро сказала я. — Сегодня уж займись сырьём и перевозом: холст, краска, всё, что нужно Полине для дела. Пусть здесь работа не стоит. А завтра с утра разберёмся со стройкой.

Он кивнул и пошёл к повозкам где его ждали мужики.

А я уже знала, что буду делать дальше — поеду к Ковалёву сама.

Одной по таким делам ехать не годилось. Полина не раз говорила: стоит женщине явиться в контору без мужского сопровождения, как начинаются пересуды, а то и вовсе глядят сквозь неё — будто и не хозяйка она, а пустое место.

Потому я решила ехать с Тимофеем. Ему всего десять, и по моим меркам он ещё ребёнок, но здесь его уже считали отроком, будущим купцом. При сыне и моё слово звучало весомее, и смотрели иначе. «Вдова с сыном» — так это понимали все.

Если кто-то решил, что к моему Ванюше, трудолюбивому, добросовестному и ответственному, можно относиться пренебрежительно, задвигать в сторону и звать «мальчишкой», то он крепко об этом пожалеет.

Я найду этого наглеца, и разговор с ним у меня будет короткий, но такой, что запомнится он ему надолго.

Глава 30 

Мороз стоял такой, что воздух звенел. Не зря ещё с вечера Аксинья приговаривала: «Коль ночью звёзды яркие — жди стужи». Снег под копытами сухо скрипел. Я плотнее затянула платок, прикрыла им рот, придерживая у подбородка, и оглянулась на Тимофея.

Свободных денег на новую одежду у нас не было, но мне хотелось приодеть сыновей как следует. Накануне вечером, закончив с образцами, я разобрала вещи Степана и выбрала ещё крепкие, не заношенные кафтаны. Только уселась прикидывать, как бы перешить их Тимофею и Савве, как Аксинья, поворчав, отобрала у меня иглу.

— Дел у тебя и без того невпроворот, — буркнула она. — А ты, матушка, почитай весь день с ниткой в руках — как ещё не ослепла. Вон иди лучше циферы свои складай, а одежду мне оставь, а то с двумя помощницами на кухне я, глядишь, совсем обленюсь.

Пока Дарья хлопотала с ужином, а дочка её крутилась на подхвате, Аксинья уселась за кухонный стол. Ворча себе под нос, она ушила плечи, подшила подолы, где надо — подтянула, где — отпустила, чтобы кафтаны сидели как положено.

Рукавицы она тоже достала сама из дальнего сундука, приговаривая, что «отрокам в люди пора», и строго велела беречь их и не бросать где попало. Мальчишки, довольные обновками, дружно закивали.

Я невольно залюбовалась Тимофеем: в отцовском кафтане, перешитом по росту, он выглядел уже не тем худым, дёрганным мальчишкой, что слишком рано взвалил на себя заботу о младшем брате, а почти взрослым купеческим сыном.

Правда, держался он всё так же не по возрасту серьёзно, но без прежней тревожной настороженности. Во взгляде его появилась спокойная уверенность — та, что приходит от чувства опоры, когда за спиной семья, а впереди есть будущее.

Правил лошадью отцов кучер — жилистый, морщинистый, крепкий мужичок Тимошка. С виду неприметный, а попробуй сдвинь — ни ветром его не сломишь, ни временем не возьмёшь.

Я вдруг поймала себя на мысли, что он уже не только отцов, а и наш. И про себя поблагодарила батюшку — за людей, которых он умел подбирать и которые оставались рядом и в горе, и в радости: что Аксинья, что Тимошка.

Я спрыгнула с повозки первой, не дожидаясь помощи, и сразу почувствовала, как холод пробирается под подол.

Пожилого плотника я нашла у склада. Он стоял у наваленных брёвен, сбивая с них снег и лёд обухом топора, неторопливо, без суеты, будто никуда и не спешил.

— Где старший? — спросила я.

Он поднял голову, вытер нос тыльной стороной рукавицы.

— Так…